Избранные труды по русской литературе и филологии

«Национальный» гротеск направлен против официального советского интернационализма и сочетает сатиру с абсурдом. Показательно описание «караван-сарая Цекубу»: «Туда приезжали люди из Харькова и из Воронежа, и все хотели ехать в Алма-Ату. Они принимали меня за своего и советовались, какая республика выгоднее. Многие получали телеграммы из разных мест Союза. Один византийский старичок ехал к сыну в Ковно» (т. е. путешествие за пределы союза совершает человек прошлого). Через страницу эта тема подхвачена и еще абсурдизирована: «Халды-балды! Поедем в Алма-Ату <…> Халды-балды! Поедем в Азербайджан!» и т. д.

В стихотворении вместо этой разветвленной линии – словесная точка, однократный ход (любопытно, что соседнее, предпоследнее слово – грудь – тремя первыми фонемами намечает еще один нужный в данном случае этноним – грузин), усиленный арготизмом «малина» (стилистический жест, предлагающий трактовать Сталина как уголовника), рифмующим с «осетина». Однако пейоративная экспрессия существенно ограничена отсутствием сколько-нибудь определенного мифологического ореола вокруг этого этнонима в русском бытовом сознании и отсутствием таких лексических вариантов его, которые имели бы устойчивую стилистическую окраску, а также идиоматических связей; в обоих отношениях – в отличие от этнонимов, использованных в «Четвертой прозе», – еврей, татарин, китаец, немец, цыган (ср. такие именования, как «французик», «романеc»).

При обращении к более широкому кругу текстов становится возможно и трансстилистическое прочтение концовки стихотворения. Весь ряд упомянутых этнических мотивов восходит к «1 января 1924», где впервые были намечены национальные черты «нового мира» (теперь оказывается, что щучий суд – «я принимаю братство / Мороза крепкого и щучьего суда» – судил быть в Кремле страшному горцу), – и еще далее к статьям 1922 г. «Пшеница человеческая», «Девятнадцатый век», «Гуманизм и современность». Тогда, выступив с интерпретацией пореволюционной России как наследницы европейской культуры, Мандельштам увидел и восточное в советском, предупредив об «ассиро-вавилонской» опасности и призвав защититься от нее гуманистической традицией. Независимо от того, учитывалось ли уже при этом евразийство, статьи определенно оказывались с ним в отношениях полемики. Одновременно в статье «Литературная Москва» о российской столице говорилось как о месте, где «материк Евразии празднует свои вечные именины»; выдвинутое здесь уподобление Москвы – Пекину (обыгрывающее, по-видимому, название Китай-город) сохранено, что немаловажно, и в чисто «этнографическом» очерке «Сухаревка», а затем трансформируется в элемент «евразийского» орнамента «Четвертой прозы» в мотивах советской «китайщины» и сокровенного «родного китайского языка», на котором говорят «ночью на Ильинке <…> ГУМы и тресты»[971]. После 1922–1923 гг. возможности прямого выражения поэтической идеологии были блокированы, а с ними и возможность отрефлектировать евразийскую топику. В стихах же советское русское сопрягается и с европейским, и с восточным. Введение осетинского могло быть мотивировано как раз смешанным характером его религиозно-культурного статуса. В этом плане можно сказать, что антисталинское стихотворение заканчивается очередной, на этот раз осетинской метафорой русского, после татарской и буддийской в стихотворениях 1931 г., а всю строку «И широкая грудь осетина» можно рассматривать как трансформацию строки «Могучий некрещеный позвоночник» (в свою очередь – реализация иносказания «Века»: «И невидимым играет / Позвоночником волна»), который (позвоночник) в «Какое лето!..» описывался, в частности, через татарский признак.