Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Вернемся к глоссе 12‐й строки стихотворения 1933 г. Семантическая неопределенность глагола и действительная или мнимая этимологическая связь с баба заставляют учесть также некоторые из многих значений и этого слова, расходящихся по далеким друг от друга семантическим полям. Оставляя в стороне уже указанную сферу – слово (как и приведенные выше глаголы, производные от него) употребляется для обозначения лица, занимающегося знахарством и повивальным делом, – отметим значения строительное (в советской мифологии миф строительства – один из основных, поэтому внеположность его тексту минимальна), кузнечное и аграрное — все потенциально корреспондирующие с портретом кремлевского строителя, кузнеца и «мужикоборца». С «пудовыми гирями» и «тычет» совместимо значение бабы – орудия, которым забивают сваи (эта реалия могла бы спровоцировать и звукоподражательный ход). Бабка, бабки – так могут называться: столб для опоры чего-либо; небольшая наковальня (в частности, для ковки конных гвоздей; кроме того, бабка – часть конской ноги, ср. игру вокруг копыта в 3-й гл. «Четвертой прозы»); составленные вместе хлебные снопы (ср. копна и другая аграрная топика в 6-й строфе оды 1937 г.); связка льна после стлища (ср., конечно, «чесатель колхозного льна» в «Квартире…», но также и метафору Шкловского в его вызвавшей дискуссию книге «Третья фабрика»: «я – лен на стлище»). Очень любопытен для нашего случая фразеологизм тесная баба – название школьной игры, в которой играющие, тесно сидя на скамейке, стараются двигаться к ее середине, чтобы вытеснить кого-либо из сидящих; ср. в «Четвертой прозе» описание советской общественной жизни, в частности газетных кампаний: «Как мальчишки топят всенародно котенка в Москве-реке, так наши веселые ребята играючи нажимают, на большой переменке масло жмут. Эй, навались, жми, да так, чтоб не видно было того самого, кого жмут, – таково священное правило самосуда».
Последняя деталь сталинского портрета, на которой надо специально остановиться, зафиксирована последним словом текста. Эта позиция делает ее особо весомой и создает иллюзию некоторого доминирования – между тем стилистически здесь только элемент гротескного построения, предполагающего, в частности, нарушение социально-речевых табу – начиная, собственно, с запрета на высказывания против властителя и власти. Один из таких запретов снимается в концовке стихотворения, с достаточно сильным эпатажным эффектом[967], причем, и это следует подчеркнуть, для самого прототипа укол «нерусскостью» должен был быть наиболее ядовитым[968]. Мотивация снятия запретов и демонстративного использования слухов – о жирных пальцах, осетинском происхождении – отсутствие «слышной» речи, голоса, слова.
Опять-таки надо обратиться к «Четвертой прозе» с ее поэтикой «скандала» (вплоть до демонстративного использования подлинных имен частных лиц), расцвеченного среди прочего то орнаментальным, то просторечно-вульгарным употреблением этнонимов, в том числе в бранной функции, которая табуирована для них в норме литературной речи. Глава 7‐я целиком строится как нанизывание этнонимов, топонимов и антропонимов. Основная, четко вычленяемая «национальная тема» в «Четвертой прозе» – еврейская, т. е. русско-еврейская (вплоть до обыгрываемого в финале деликатного казуса о происхождении Ленина). С одной стороны – характерное для ассимилированного русской культурой еврея-интеллигента комическое и/или ироническое остранение еврейского, которое, в случае пейоративного контекста (такова направленная против А. Г. Горнфельда 9‐я глава и пассаж о «литературном обрезании»[969] в 12‐й), может выступать как некий парадоксальный «еврейский антисемитизм» – в частности, имеющий целью вскрыть неполноту культурной адекватности ассимилировавшихся[970]. С другой стороны, еврейское в «Четвертой прозе» трактуется как «почетное звание иудея <…> Моя кровь, отягощенная наследством овцеводов, патриархов и царей, бунтует против вороватой цыганщины писательского отродья» – таким образом, выступление против окружающей советской литературы (в которой и в наиболее ортодоксальной части которой участие евреев было весьма значительным) мотивируется еще и с этой стороны.
967
Ср. реакцию Пастернака в передаче Н. Я. Мандельштам (Воспоминания. С. 150): «Как мог он написать эти стихи – ведь он еврей!» «Кровавым осетином» называл Сталина Зиновьев (Волкогонов Д. Указ. соч. Кн. 1. Ч. 2. С. 75). По свидетельству современницы, автор считал два последних стиха неудавшимися (Герштейн Э. Г. Новое о Мандельштаме. Париж, 1986. С. 79).
968
Ср. в стихах Анатолия Клещенко, которые датируют 1939 г.:
Пей кровь, как цинандали на пирах,Ставь к стенке нас, овчарок злобных уськай,Топи в крови свой беспредельный страхПеред дурной медлительностью русской(цит. по: Новый мир. 1992. № 6. С. 140; впервые стихи опубликованы Е. Евтушенко: Огонек. 1988. № 49. С. 17). Ср. позднее скандал из‐за стихов Сельвинского: «Родная русская природа, / Она полюбит и урода, / Как птицу, вырастит его». См.: Борев Ю. Сталиниада. М., 1990. С. 227–228; Жуков Ю. Прелюдия // Литературная газета. 1993. 28 июля. С. 6.
969
Ср. остроту Шкловского в «Третьей фабрике»: «золотообрезанный Абрам Эфрос».
970
Насколько чувствителен был Мандельштам к этой стороне пореволюционной ассимиляции и бурному притоку евреев на поверхность советской культурной жизни, показывает несомненно лучшая в его юмористике эпиграмма:
Один еврей, должно быть комсомолец,Живописать решил дворянский старый быт:На закладной под звуки колоколецПомещик в подорожную спешит.