Избранные труды по русской литературе и филологии

В связи с «татарской» и «буддийской» окраской «нового мира» в ряде мандельштамовских текстов следует учесть слово бабай, тем более что в «Квартире…», «У нашей святой молодежи…» обыгрываются – как некая советская заумь – бай и баюшки-баю. Башкирское и татарское бабай — дедушка, старик, бурятское и монгольское бабай — отец; в тех же значениях слово бытует в русском, чаще по отношению к башкиру или татарину. Но есть и другие значения, в частности: фантастический старик, которым пугают детей. Даль отмечал: «Детей пугают и бабайкою, старухою, и тут сходятся производства от бабы и бабая», что особенно интересно в нашем случае в связи с совмещением мужских и женских признаков и «Неправдой». Еще более неожиданна (и потребует несколько отвлечься в сторону) возможность привлечь к рассмотрению строку стихов памяти Андрея Белого: «Прямизна нашей мысли не только пугач для детей». Эта строка (и предшествующая: «Может быть, простота – уязвимая смертью болезнь?»)[966] говорит о доступности или недоступности речи художника-новатора, о неразрешимом конфликте простоты – сложности и, казалось бы, не касается вербальной жизни «нового мира». Однако Мандельштам с его опытом социальной адаптации и попытками нового социального самоотождествления остро ощущал здесь коллизию. В оде 1937 г. Сталин назван «отцом <ср. бабай> речей упрямых» – это, по-видимому, то же, что «слова, как пудовые гири, верны» и, далее, «бабачит и тычет», – но оцененное противоположным образом. Возможна следующая схема. В 1933 г. у-прямство дискредитируется, в частности через устрашающее бабачит. Вскоре прямизна занимает свое место в реквиеме Белому: она – «не только пугач», не только косная и давящая сила, как «китайщина» советской газеты, как гири сталинских выступлений; она и нечто судьбоносное для художника, предмет его поисков, драмы его жизни («Как снежок на Москве, заводил кавардак гоголек: / Непонятен, понятен, невнятен, запутан, легок…»). В оде 1937 г. два персонажа – вождь и художник; художник стремится стать достойным вождя, а тот наделен чертами человека искусства: «Весь – откровенность, весь – признанья медь, / И зоркий слух, не терпящий сурдинки». В «отце речей упрямых» и предводительствуемых им «ста народах» снята противоположность личности и общества, художника и толпы; в этом идеальном социуме, куда стремится художник, живет «народ-Гомер» и, следовательно, не может быть конфликтов вокруг слова – прямизна стала единой и не разделяется более на поэтическую и политическую.