Избранные труды по русской литературе и филологии

963

Ср. тот же глагол, и тоже на конце строки, у Хлебникова:

12‐й стих подразумевал и реальные особенности речи Сталина – неясную дикцию, сильный грузинский акцент, а также его жестикуляцию. О глухом голосе упоминает ряд свидетелей, в том числе дочь Сталина, которая, описывая музицирование «вождей», отмечает: «Отец тоже пел, у него был отличный слух и высокий, чистый голос (а говорил он, наоборот, почему-то глуховатым и низким негромким голосом)» (Аллилуева С. Указ. соч. С. 28). Сочувствующий, как он себя называет, современник, говоря о Сталине-ораторе, упоминает «характерный жест указательного пальца», а личное впечатление передает так: «Во время разговора расхаживает взад и вперед по комнате, затем внезапно подходит к собеседнику и, вытянув по направлению к нему указательный палец своей красивой руки, объясняет, растолковывает <…>» (Фейхтвангер Л. Москва 1937. М., 1937. С. 48, 68). Ср. у Солженицына (см. прим. 6): «Наконец Сталин очень сурово посмотрел на Абакумова и тычком трубки в воздухе указал ему, куда сегодня сесть» (с. 154). Среди документального киноматериала, неоднократно демонстрировавшегося в последние годы, есть такие кадры: один из участников «праздничной демонстрации» с баяном в руках проходит мимо мавзолея, улыбаясь (крупный план) и не сводя глаз со Сталина, который, тоже улыбаясь, имитирует движение рук баяниста и затем именно тычет в него с трибуны пальцем – жест, подчеркивающий, по-видимому, факт личного, индивидуального контакта с тем, кто был замечен и выделен из массы.

Но «бабачит и тычет» – это, несомненно, звукообраз и письменной речи, и мышления Сталина вообще. Адекватность внушаемого им представления о повторении, повторяемости как доминирующем стилевом и риторическом свойстве может быть легко проверена по изданным текстам Сталина и мемуарным свидетельствам о его речевом поведении. Замечательно, что у К. Симонова, записывавшего высказывания Сталина, которые ему приходилось слышать, зафиксировано даже нечто вроде мандельштамовской ономатопеи: «Вот у Бабаевского в одной из его книг сказано про какую-то бабу, про обыкновенную отсталую бабу» (Симонов К. Глазами человека моего поколения. М., 1988. С. 233). Акцентированные повторения уснащают речь Сталина независимо от темы. О назревающем конфликте с Югославией он сообщает писательским бонзам следующим образом: «<…> в последнее время Тито плохо себя ведет. Сталин встал и прошелся. Прошелся и повторил: – Плохо себя ведет. Очень плохо. Потом Сталин походил еще <…> – Я бы сказал, враждебно себя ведет» (Там же. С. 172). Четыре года спустя (и менее чем за год до дела врачей!), желая создать впечатление о том, что не он был инициатором юдофобской кампании раскрытия псевдонимов, Сталин обращается к той же аудитории с раздраженной, как поясняет Симонов, тирадой: «Зачем это делается? Зачем пишется двойная фамилия? <…> Зачем это подчеркивать? Зачем это делать? Зачем насаждать антисемитизм? Кому это надо?» и т. п. (Там же. С. 216, 232). Задавая в 1947 г. писателям тему (в отличие от 20‐х гг. это не «социальный заказ», а политический приказ) «нашего советского патриотизма», он являет единство своей речевой манеры и политического стиля: «В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать» (Там же. С. 130). Солженицын стремился наметить психологический рисунок такого «долбления»: «„Мы перешли от буржуазного индивидуально-крестьянского строя <…> к социалистическому колхозному“. И, поставив, как все люди, точку, он подумал и дописал: „строю“. Это был его любимый стиль: еще один удар по уже забитому гвоздю. С повторением всех слов любая фраза воспринималась им как-то понятнее» (Указ. соч. С. 176, ср. с. 172).