Избранные труды по русской литературе и филологии

Следует отметить, что подкова в 13‐м стихе тоже легко выводится из «Четвертой прозы». Призыв «убей его!» – резюме деятельности т. н. легкой кавалерии (комсомольского движения, которое должно было помочь партии контролировать общественный и хозяйственный быт, перетряхивать кадры и т. п.), о которой идет речь в начале 3-й главы. «Я пришел к вам, мои парнокопытные друзья», – говорит Мандельштам о своей работе в комсомольской газете. Этим мотивируется уже цитированная концовка главы – коновал и «черная лошадиная кровь эпохи». В «Квартире…», написанной одновременно с «Мы живем…», можно увидеть отсылку именно к «Четвертой прозе», и как раз в связи с мотивом копыта: в последней строфе Иппокрене, таким образом и Пегасу, противопоставляется советская реальность – «давнишнего страха струя», т. е. (помимо общего смысла) того «животного страха», о котором говорилось (четыре года назад) в «Четвертой прозе» по поводу «легкой кавалерии».

Этим, конечно, не исчерпывается спектр коннотаций сталинской подковы. Интересно, что, заменив «кует» (если это авторский вариант) на «дарит», превратив подкову в предмет дарения, талисман, Мандельштам усилил сходство с ленинградским звонком-убийцей – «и в висок / Ударяет мне вырванный с мясом звонок» (ср. также ударяет – дарит): то и другое находится у входа в жилище, при дверях (ср.: «Нашедший подкову <…> вешает ее на пороге»). Саркастическая перелицовка семантики и функции талисмана подразумевает и значение «врываться в дом». В «Квартире…»: «А стены проклятые тонки», «страха струя / Ворвется в халтурные стены» – в «Мы живем…» в дома врывается указ-подкова. Так возникает ответ на вопрос, который десятью годами ранее, в статье «Гуманизм и современность», был поставлен как риторический: «…кто осмелится сказать, что человеческое жилище, свободный дом человека не должно стоять на земле как лучшее ее украшение и самое прочное из всего, что существует?»

Обязательная связь подковы с железом, сталью, кузнечным делом позволяет обыграть как фамилию (псевдоним) диктатора, так и клише официальной фразеологии типа «мы – кузнецы своего счастья» (ср. «Мы кузнецы, и дух наш молод, / Куем мы к счастию ключи!» в известной песне Ф. Шкулева, впервые опубликованной в 1906 г.; к этому же году относятся школьные революционные стихи Мандельштама – его наиболее ранние опыты). В семантическое поле подковы естественно вовлекается и не названный в тексте молот – а это и элемент советской эмблемы. Актуализация серпа и молота могла иметь место в связи с тем вариантом второго двустишия, где Сталин назван «мужикоборцем» (ср. также потенциальную парономасию, с морфологическим подобием: мужикоборец – молотобоец). В любом случае надо вспомнить и такие более ранние мандельштамовские тексты, как «Актер и рабочий», «Кузнец» (где, в частности: «Круглое братство / Он для всех кует»)[958]. Наконец, указывая на молот, подкова указывает и на Молотова (ср. приведенное выше свидетельство вдовы поэта). Неявная этимологизация семантически близких псевдонимов каламбурно передает сообщничество «кремлевского горца» с одним из «вождей». Потенциально играют и подлинные фамилии: Джугашвили[959] производят от осетинского джуха – мусор, отбросы (Б. Унбегаун), что корреспондировало бы с двумя «биологизмами» в портрете Сталина; что касается фамилии Скрябин, то она (помимо трагикомических ассоциаций, которые могли быть скрыты для Мандельштама в соотнесении ее с партийным псевдонимом, чей носитель оказывался однофамильцем композитора) поддерживала бы железную семантику и вместе с обоими псевдонимами хорошо согласуется с московской символикой в «1 января 1924»: «Каким железным скобяным товаром / Ночь зимняя гремит по улицам Москвы». Паронимически к той же группе имен собственных может относиться еще одно именование Сталина – Коба. Более того, к указу-подкове следует учесть хронологически недалекий – в Армянском цикле – прецедент сопряжения вербального (писаного) с железным, даже именно кузнечным[960]: