Избранные труды по русской литературе и филологии

В «Четвертой прозе» есть несколько эпизодов, которые можно считать конкретными источниками стихотворения. Один из них (гл. 2) – «тренировка вихрастого малютки комсомола» (Мандельштам сотрудничал в 1929–1930 гг. в газете «Московский комсомолец»), изображенная в духе «жанровой картинки по Венецианову»: барчук «в окружении мамушек, бабушек, нянюшек», которого «вся эта свора сюсюкающих, улюлюкающих и пришепетывающих архангелов» уговаривает побить «паршивого кучеренка»: «Вдарь, Васенька, вдарь!» Преемственность персонажей довольно отчетлива: барчук (главный в этой ситуации, хотя и не умеющий еще быть главным и не решающийся «вдарить») предшествует «кремлевскому горцу» (который при таком сопоставлении оказывается взрослым, научившимся Васенькой)[954], «архангелы» – «вождям», причем речь и поведение тех и других характеризуются звукоподражательными словами. В этом эпизоде прозы существенны также бестиарное именование («гнусные жабы») и гротескные ходы, намечающие ситуацию шабаша («а мы покуда вокруг попляшем» и др.), в ключе которой могут читаться и 9–12-я строки стихотворения. Другой эпизод (в гл. 3) развивает мотив шабаша и поддерживает его прямой отсылкой к пушкинскому «Гусару» – при описании редакции советской газеты. С ретроспективной точки зрения, фигура «редактора-гробовщика» (после отсылки к «Гусару» ассоциация с пушкинским же «Гробовщиком» неизбежна) представляется этюдом к портрету Сталина, а некоторые приемы описания смертоносной и некрофильской редакторской деятельности нашли применение и в стихотворении. Таково перечисление с «ложной градацией», использованное в 11‐й и 14‐й строках антисталинского текста. О редакторе сначала говорится, что он изготовляет «глазетовые[955] гробы на понедельник, вторник, среду и четверг»; далее этот прием переносится на более высокий синтаксический уровень, организуя нагнетение анафорических фраз (ср. анафорические синтагмы с повторами «кто» и «кому» в указанных строках стихотворения): «Он саваном газетным шелестит. Он отворяет жилы месяцам христианского года <…> январю, февралю и марту» (прием дублируется и на прежнем – внутрифразовом уровне). Завершает это нагнетение фраза, которая особенно близка к будущему сталинскому портрету; в частности, радость при виде крови предвосхищает строку «Что ни казнь у него – то малина»: «Он страшный и безграмотный коновал происшествий, смертей и событий и рад-радешенек, когда брызжет фонтаном черная лошадиная кровь эпохи» (трансформация мотива, введенного в «Веке»: «Кровь-строительница хлещет / Горлом из земных вещей», и мотива загнанного коня в «Нашедшем подкову»).