Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В «Веке», целиком построенном на бестиарной и антропоморфной символике, «биологическая» линия достигает высшей точки. Очевидные внетекстовые связи обусловливают прочтение этой символики в плане историческом и социальном. В то же время ясна связь между удушьем «Концерта…» – текста, в котором исторический план приглушен, и кровавой физиологией – «социологией» «Века». В «1 января 1924» доминирующая роль природного начала подтверждена тем, что не только «я», но и эпоха, век трактованы в биологическом ключе, как живущие и умирающие; в семантике текста важны кровь, дыхание, болезнь[949], названия частей тела, лейтмотивный запах яблок и т. д.
Та же семантическая линия прослеживается в стихах 1930–1934 гг. Особенно нагляден «Ленинград», где она образует опорный ряд «анатомических» значений. Сравнение с тематически коррелирующим (утрата Петербурга), но написанным до 1921 г. текстом позволяет подтвердить различия, которые мы видели на уже приведенном материале: в стихотворении «В Петербурге мы сойдемся снова…» (1920) очи, зрачки, плечи абстрактны и не составляют ряда собственно биологических значений. Характерно, что контекст «Ленинграда» ослабляет связанность элементов в идиомах «знакомый до слез», «вырванный с мясом» и активизирует соответствующие биологические смыслы. Аналогичным образом в колористической метафоре «подмешан желток» активизируется неметафорическое, словарное значение второго слова. И смерть в стихотворении 1920 г. абстрактна, астральна и включена в мировой круговорот – в стихотворении 1930 г. она физически конкретна и конечна.
Таким образом, задолго до возникновения специального интереса поэта к биологии, связанного с известными биографическими обстоятельствами и отразившегося в «Путешествии в Армению» и стихах, выявилось определенное явление стиля – лексика и семантика биологического хлынула в брешь между культурой и природой, образовавшуюся в языке Мандельштама в эпоху социокультурного катаклизма.
В антисталинском стихотворении эта тенденция дает: портрет «кремлевского горца»; бестиарий сталинского окружения; обобщенное и в то же время метонимически детализированное представление о жертвах (14‐й стих). Недавно ставший известным вариант 7-й строки (который, по-видимому, и должен быть принят за основной, поскольку зафиксирован в единственном известном автографе) – «Тараканьи смеются глазища» – заменяет более или менее стертый троп остраняющим и педалирует биологическую семантику, резко введенную 5-м стихом – «Его толстые пальцы, как черви, жирны», проецирующимся на такие строки 20‐х и 30‐х гг., как «Нельзя дышать, и твердь кишит червями», «Что возмужали дождевые черви». И конечно, «тараканьи глазища» сопоставимы с исчезновением зрения и «глухотой паучьей» в стихотворении о Ламарке[950]. В то же время роль глаз, зрения в портрете подготовлена пассажем из концовки «Четвертой прозы»: «Вий читает телефонную книгу на Красной площади. Поднимите мне веки. Дайте Цека…»
Сталинский портрет строится аналогично групповому портрету «молодых рабочих» («Какое лето!..») – на замене целого частью. Но то, что там было таинственным (см. 4-й стих), воспринятым как атрибут нового, «таинственно» совмещало признаки мужского, женского, детского, – здесь оборачивается бестиарной ипостасью, устрашающе антропоморфной (Н. А. Струве и С. С. Аверинцев вспоминают в этой связи «Капричос» Гойи).
9–11-я строки – о сталинском окружении – восходят к метаморфозе, о которой говорят стихи, примыкающие к Армянскому циклу: «Были мы люди, а стали людье» («Дикая кошка…»), «И по-звериному воет людье, / И по-людски куролесит зверье». Полулюди в 10‐й строке – точка пересечения стилистической и семантической линий – пейоративной и биологической. И полразговорца (3-й стих) должны осмысляться не только как выражение страха, но и как симптом деградации, уполовинивания человеческого мира (ср. «полуспаленка, полутюрьма» как нечеловеческое жилище в «Неправде»). Контекстуальная логика ведет от этого полуразговорца к тому, что полулюди, отнимающие полноту слова, сами вообще лишены речи – «Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет» – подобие параду низших существ в «Ламарке». В слове «тонкошеих» бестиарное и человеческое тоже распределяются «пополам». Сама эта раритетная лексема, ясно ощущаемая как некоторый морфологический курьез, бытует в школьном фольклоре, где в качестве ответа на задачу найти слово, оканчивающееся на три е, обычно фигурирует сочетание длинно (тонко-, толсто– и т. п.) шеее животное. Н. Я. Мандельштам пишет, что этой игрой забавлялся Б. С. Кузин, а Мандельштам показал на портрете Молотова «тонкую шею <…> увенчанную маленькой головкой», заметив: «Как у кота»[951], – ср. мяучит в стихотворении. С другой стороны (поскольку мы говорим о словах, а не о физиогномике политбюро), в традиции гражданского стихотворства и эпиграммы[952] тонкая шея весьма социально-значима и ассоциируется, во-первых, с угодничеством (гнуть шею пред сильным), во-вторых, с возможной расправой властителя над подданным (намек на веревку – ср. «Пеньковые речи ловлю» в «Квартире…»)[953]. К Сталину, в отличие от «тонкошеих», отнесены такие признаки, как «толстый», «широкий» и (опосредствованно) «тяжелый».
949
Cp. в «Шуме времени»: «Тютчев ранним склерозом, известковым слоем ложился в жилах». Несколько повторяясь, можно заметить, что когда в статье начала 10‐х гг. говорится: «Кровь подлинного средневековья текла в жилах Виллона», – это изолированная метафора, а когда спустя примерно десятилетие поэт использует ее вариацию: «В жилах нашего столетия течет тяжелая кровь чрезвычайно отдаленных монументальных культур <…>» («Девятнадцатый век»), то в соотнесении со стихами 1921–1925 гг. она должна читаться уже как приближенная к семантике биологического, которая здесь же, сразу после приведенной фразы, представлена цитатой из «Ветер нам утешенье принес…» (кишащее небо). «Биологизм его не антиисторичен и потому не асоциален. [Но, пожалуй, сверхсоциален.]» (Эйхенбаум Б. О литературе. М., 1987. С. 448).
950
«Глазища» могут все же производить впечатление описки, но нельзя полностью исключить и того, что вариант 7-й строки со словом «усища», как и единственный известный до последнего времени вариант 13-го стиха («Как подковы кует <…>»), возник уже при позднейшем воспроизведении и распространении – устном и в списках, когда авторский текст мог быть изменен с точки зрения читательского «здравого смысла», хотя первоначально хранителями текста были весьма квалифицированные читатели и профессиональные литераторы (включая Ахматову). Аналогичным образом мог произойти – это более вероятно – выбор одного из двух авторских вариантов, относительно которых поэт не принял окончательного решения. И однако то, что ни Н. Я. Мандельштам, ни два других мемуариста (филолог и поэт), слышавшие стихотворение от самого Мандельштама (см. прим. 32, 34), не сделали никаких оговорок по поводу текста этих строк, заставляет высказать еще одно предположение: варианты автографа возникли уже на Лубянке, и, поскольку в дальнейшем в течение двух десятков лет какая-либо циркуляция текста исключалась, они остались неизвестными; что касается Н. Я., то либо Мандельштам не сообщил ей их, либо в ее памяти остался тот текст, свидетелем создания и распространителем («вестником») которого она была, а последние изменения забылись. Человек, утверждавший, что слышал стихотворение от Мандельштама в лагере, называет из текста два слова (второе – легко объяснимое искажение) – «усищи, сапожищи», но это свидетельство относится к 1971 г. (см.: Нерлер П. «С гурьбой и гуртом…»: Хроника последнего года жизни О. Э. Мандельштама // Минувшее. Париж, 1989. Вып. 8. С. 378; то же: Возвращение. М., 1991. Вып. 1. С. 421–422), и на нем могло сказаться знакомство со списками 50–60‐х гг. (или с заграничными изданиями).
Между тем ясно, что благодаря глаголу и общеизвестности портретируемой физиономии эпитет и вся строка указывают и на усы (смеются глазами и ртом), чем задается потенциальное сопоставление более «сложного» и более «простого» вариантов 7-го стиха. «Простота» обусловливается тем, что связь «усища – смеются» близка к фразеологической (ср. «улыбнулся в усы», «пряча улыбку в усы»), а эпитет легко читается как обычное и в языке, и в поэзии бестиарное уподобление, причем фразеологическая и метафорическая связи сходятся в одном слове – «усища». Вариант автографа, заменяя это слово, устраняет обе мотивировки и делает эпитет не только пейоративным или уничижительным, но и деформирующим облик «кремлевского горца» в направлении от карикатуры к гротеску (но замечательно, что и в нехудожественном тексте находим: «с каменным лицом допотопной ящерицы, на котором живут только глаза». – Дмитриевский С. Сталин. Берлин, 1931. С. 335). Отказ от очевидных мотивировок провоцирует поиски неочевидных, при посредстве которых эпитет был отнесен «вверх», к другой части портрета. Стимул, вероятно, заключался в обогащении рифменной пары за счет предударной части концевого слова 7-го стиха (г, л и примыкающий гласный), но в то же время квазимотивационными признаками, которые Мандельштам извлек из общего визуального (главным образом по изображениям и молве) представления о Сталине, могли быть, как кажется, цветовые и мимически-моторные – при том что моторность подразумевается в значении эпитета. О мимически-моторных признаках можно судить по позднейшим, уже апологетическим стихотворениям о Сталине: «бровей <…> взмах» («Средь народного шума и спеха…»), «бегут, играя, хмурые морщинки» (ода 1937 г.). Цветовые признаки явствуют, например, из мемуарных характеристик Троцкого, который неоднократно упоминает желтоватые глаза Сталина (Троцкий Л. Портреты революционеров / Сост. Ю. Фельштинский. Benson, Vermont, 1988. С. 51, 88; Троцкий Л. Портреты. Benson, Vermont, 1984. С. 92); то же в жандармском описании примет: глаза – «впалые карие с желтизной» (Волкогонов Д. Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина. М., 1989. Кн. 1. Ч. 1. С. 36). Возможно, таким образом, что вариант автографа опирался на ассоциацию по цвету с рыжими тараканами, или прусаками (Blatella germanica), – взамен той, что передается словом «усища». Эпитет оказывается сопоставим с такими, как мышиный, соболиный, лебединый в значениях, включающих указание на цвет [отличие в том, что рассматриваемое прилагательное – единственно возможное от таракан, тогда как приведенные слова имеют морфологические варианты, в которых цветовой признак ослаблен, – ср., напр., соболиная бровь и соболья шуба; ср. у Мандельштама: «Крутящаяся стынет пена, / Как лебединое крыло» («Где вырывается из плена…») – и ночной «покой лебяжий» в переводе из Петрарки]. Ср. портрет престарелого Сталина в романе Солженицына «В круге первом»: «…маленький желтоглазый старик с рыжеватыми (их изображали смоляными) уже редеющими (изображали густыми) волосами» (впрочем, в молодости, как отмечено в цит. полицейском документе, и еще в середине 30‐х гг., согласно свидетельствам, волосы Сталина были черными; ср. в московском дневнике Р. Роллана 1935 г.: «Его темные жесткие волосы начинают седеть» – Вопросы литературы. 1989. № 3. С. 217). Солженицын не мог не учитывать стихотворение Мандельштама, и далее обнаруживаются сходные или во всяком случае сопоставимые детали: «с жирными влажными пальцами, оставляющими следы на бумагах и книгах»; «Но генеральный секретарь смеялся в усы»; о своем окружении Сталин думает: «вождишки», «разве это вообще люди». В связи с концовкой стихотворения любопытно, что упоминается «узкая болезненная грудь» на юношеской фотографии Сталина, а в «языковедческой» главе: «половина Вселенной заключалась в его собственной груди» (цит. по: Собр. соч. Вермонт; Париж, 1978. Т. 1. С. 116, 140, 118, 119, 125, 174). Отметим еще в одной из глав о Сталине случай заимствования или совпадения с другим стихотворением Мандельштама: «Санным сонным полозом его повезли по Енисею до Красноярска <…>» (там же, с. 131) – ср.: «Высоко занесся санный, сонный / Полугород, полуберег конный» («На доске малиновой, червонной…»); с «фоникой полозьев» (п, л, з, с, о/а) ср. в «1 января 1924»: «И конским волосом о мерзлые полозья / Вся полость трется и звенит».
Что касается возможных литературных соответствий, современных Мандельштаму, то, не вдаваясь в обсуждение «энтомологической» поэтики (в частности, «тараканьей» у Олейникова), напомним «Тараканище» Чуковского (среди детских стихов Мандельштама есть «Автомобилище»), где «рыжий и усатый» пожиратель наводит ужас «в каждой берлоге и в каждой пещере»:
Вот и стал таракан победителем,И лесов и полей повелителем.Покорилися звери усатому(Чтоб ему провалиться, проклятому!).Ср. об аллюзионном восприятии этой сказки в сталинские времена: Борев Ю. Воскресший из живых // Киносценарии. 1988. № 1. С. 69.
В финале пьесы Булгакова «Батум» опять-таки находим тот же, что и в концовке стихотворения, мотив груди, трактованный, разумеется, совершенно иначе – в плане некой биографической мифологемы: у Сталина с детства слабая грудь, но он исцеляется в ледяной купели («провалился в прорубь <…> но подтянулся и вылез») во время побега из сибирской ссылки (ср. у Мандельштама в оде 1937 г.: «Его огромный путь – через тайгу / И ленинский октябрь»), хотя должен был бы погибнуть, – «какой-то граничащий с чудом случай…».
951
Мандельштам Н. Я. Воспоминания. М., 1989. С. 149. «Кошачьим», вероятно, должно было казаться и лицо Молотова.
952
Упоминание о традиции содержится в показаниях арестованного Мандельштама: «Я пошел по пути, ставшему традиционным в старой русской литературе, использовав способы упрощенного показа исторической ситуации, сведя ее к противопоставлению: „страна и властелин“» (Огонек. 1992. № 1. С. 19).
953
Ср. использование этой топики у Вл. Высоцкого: «На слово „длинношеее“ в конце пришлось три „е“, – / Укоротить поэта – вывод ясен»; «Да, правда, шея длинная – приманка для петли»; см. также «Балладу о короткой шее» (Высоцкий Вл. Четыре четверти пути. М., 1988. С. 154, 168–169).