Избранные труды по русской литературе и филологии

Замечательно отсутствие какой-либо постепенности при переходе от «культурных» к «природным» знакам (кроме той, что последние уже опосредствованы текстом Тютчева).

После 1920 г. статус культурной символики сильнейшим образом поколебался. Природы, насквозь тождественной культуре («Природа – тот же Рим…»), и культуры, гармонично продолжающей в мироздании природу, – более нет. При всей обратимости и тождественности двух универсальных начал культура была первична для художественного сознания Мандельштама 10‐х гг. Теперь в его мире происходит инверсия культуры и природы. Это можно пояснить с помощью воображаемой операции переключения в регистр 20‐х гг. фрагмента типично акмеистического текста – «Notre Dame»: для такого перевода потребовалось бы «поменять местами» в смысловой иерархии стихотворения биологические уподобления – «распластывая нервы, / Играет мышцами» – с тем, метафорой чего они являются: «крестовый легкий свод» архитектурного ансамбля. Подобный опыт можно проделать и с рассуждением в «Утре акмеизма» о «физиологии» Средневековья, выраженной архитектурой того же парижского собора. Биологическое 20‐х гг. играет организующую роль, сходную с ролью архитектурного 10‐х, хотя и не получает столь же четкого тематического оформления и программно-декларативного статуса.

Обратившись непосредственно к текстам, легко увидеть, что розы в гниющих парниках («Концерт на вокзале») расподоблены с бессмертными розами Киприды («В Петербурге мы сойдемся снова…») и розами в «Сестры – тяжесть и нежность…», строка «Холодок щекочет темя» – со строкой «О холод католической тонзуры!» («Поговорим о Риме…»), «пена усталости у мягких губ» Зевса-быка – с «На головах царей божественная пена» («Бессонница. Гомер…»), с пеной-Афродитой. Точно так же можно показать отличия бестиарных символов 1921–1925 гг. – и предыдущих лет. В «Камне» и «Тристиях» волы, пчелы, ласточки, даже «внутренности жертв, чтоб о войне гадать» целиком окультурены, в них нет ничего собственно биологического. Показательная деталь: в «Мне холодно. Прозрачная весна…» слово «медуза» в тексте и «Второй книги», и сборника 1928 г. дано с прописной буквы (написание автографа), т. е. поэт сохранял оттенок мифологического значения (в ряду с Прозерпиной и Афиной в смежном стихотворении «В Петрополе прозрачном мы умрем…»), хотя контекст, казалось бы, предполагает только биологическое: «Но, как Медуза, невская волна / Мне отвращенье легкое внушает». Далее здесь: «Автомобилей мчатся светляки, / Летят стрекозы и жуки стальные» – локальные, однозначно раскрываемые метафоры, в которых биологическое поглощено обозначаемым (поглощено иначе, чем в случае пчел или черепахи Терпандра, но результат тождественный). Для 20‐х гг. характерны не подобные единичные метафоры, а «биологически» окрашенные контексты – и единый в этом плане контекст всего отдела «1921–1925» в сборнике 1928 г. Мотив кишащей тверди, введенный в «Концерте на вокзале», развит в «Ветер нам утешенье принес…»; сюда же и «верещанье звезд» в «Кому зима…», и «комариная безделица» в «Как тельце маленькое крылышком…», понуждающая поэта искать имя этому другому небу. Показательно и то, что метафоризуемый предмет, который предположительно читается здесь, – самолет[948] – трудно различим в силу активности метафоризующего слоя, подавляющего реалию, – в противоположность тому, что имело место в «Мне холодно…». Почти ничего не мешает нам подставить в первую строфу вместо самолета, скажем, стрекозу; тем более допустимо чисто «биологическое» прочтение следующих двух строф – как неметафорической параллели к начальному четверостишию (ср. анафоры первого и второго катренов). В свою очередь, аэроплан есть также «внекультурный» атрибут «другого неба» – поэтому и возможна метафоризация его через «комариную безделицу».