Избранные труды по русской литературе и филологии

Диапазон этой рефлексии велик – от гиперболического самоуничижения («Я трамвайная вишенка страшной поры») до романтического (необычного у Мандельштама) эскапизма «Волка», от трагических «Ленинграда» и «Сохрани мою речь…» до москворецкой идиллии «Там, где купальни, бумагопрядильни…», от презрения к современности («Были мы люди, а стали людье», «курва-Москва») и социального вызова («Я пью за военные астры, за все, чем корили меня…») до наделения «нового мира» культурным авторитетом (таков городской пейзаж в «Полночи…»: «К Рембрандту входит в гости Рафаэль. / Он с Моцартом в Москве души не чает» или соседство «стройки ленинских домов» с «вертепами чудными музеев» в «Еще далеко мне до патриарха…») и приятия советской мифологии будущего («Могучий некрещеный позвоночник, / С которым проживем не век, не два…»). Перипетии автодиалога могут быть охарактеризованы мандельштамовской же строкой – «Ведя по кругу споры». Если в «1 января 1924» говорилось: «И некуда бежать от века-властелина… <…> Мне хочется бежать от моего порога. / Куда? На улице темно», то через десять лет: «А стены проклятые тонки, / И некуда больше бежать» (в промежутке было: «Уведи меня в ночь», «Ночь на дворе…», «Что, Александр Герцович, / На улице темно?»). Стены между приятием и неприятием социума также были тонки, и бегства совершались в обе стороны.

Выходом из двойственности стало стихотворение о Сталине – «Мы живем, под собою не чуя страны…». Но это был выход непосредственно в биографию, даже в политическое действие (сравнимое, с точки зрения биографической, с предполагавшимся участием юного Мандельштама в акциях террористов-эсеров). Тяга к внеэстетическим сферам, устойчиво свойственная Мандельштаму, какой бы герметический характер ни принимала его лирика, в условиях 30‐х гг. разрешилась биографической катастрофой.