Избранные труды по русской литературе и филологии

В начале 20‐х гг. Б. М. Эйхенбаум писал о некотором парадоксе в отношениях футуризма и акмеизма: «Мандельштам <…> недоступен сейчас гораздо более, чем Маяковский»[946]. Перефразируя это замечание 70 лет спустя, можно сказать, что Мандельштам сейчас гораздо более социален, даже социологичен, чем Маяковский. «Новые стихи» 1930–1934 гг. – в большой мере именно лирика социальных модуляций, кривая или скорее ломаная линия которых образует, говоря словами «Разговора о Данте», «импрессионистский дневник погоды» отношений с «новым миром». Прямой отнесенностью к «я» и во многих случаях бытовой конкретностью эти стихи отличаются от опытов гражданской, ораторского строя, поэзии 10‐х гг., до– и послереволюционных («Polacy!», «Когда октябрьский нам готовил временщик…», «Сумерки свободы», «Где ночь бросает якоря…»). Рефлексия вокруг социального самоотождествления восходит к «1 января 1924» (единственный более ранний текст, который может быть назван в этой связи, – «Заснула чернь! Зияет площадь аркой…»), что было подчеркнуто в 1931 г. автополемикой на сходном материале московской «прогулки»: «Нет, не спрятаться мне от великой муры…». То, что в «1 января 1924» составляло единство: «Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом» и «Присяга чудная четвертому сословью», – распадается на ряд лирических коллизий, которые тяготеют то к подтверждению «присяги» (как в «Полночь в Москве…»), то к нарушению ее.