Избранные труды по русской литературе и филологии

Все это говорит о сходной в главных чертах реакции на ситуацию, специфику которой можно, по-видимому, схематически свести к двум факторам: исчерпание разнонаправленных эволюционных возможностей периода «бури и натиска» и, с другой стороны, стабилизация инерционных форм как самой литературы, так и литературного быта в уже стабилизировавшихся и, казалось бы, несовместимых с ними новых социокультурных условиях (сделавших неактуальной мандельштамовскую культурологию). Если признак катастрофического динамизма, как предположено выше, создавал ценностный ореол новому социуму, то убывание динамизма в культуре и литературе последнего вызывало сомнение в их сегодняшней полноценности и отделяло их от недавнего исторического момента, когда социальные и культурные мутации взаимодействовали. Статья Тынянова – рефлексия по этим поводам, предварившая его собственное выступление в роли прозаика и вновь выраженная уже в 30‐х гг. в заметках о «скоморошестве» (ПТЧ. С. 36–41[942]), которое выдвигалось в качестве эквивалента «легкой и веселой» литературной культуры и в том же противопоставлении «писательству» и культуре как «приличию», что и в статье 1925 г. Отношение к «лит. учебе» в этих заметках: «Пора перестать учиться у классиков – пора начать читать писателей»[943] – совпадает с высказанным поэтом (в более сдержанной форме) в РоД.

Тот же глубинный сюжет прослеживается в статьях Мандельштама о переводах. Хотя они написаны в силу сугубо конкретных обстоятельств, именно здесь ясно видно, как поэт стремится доказать чуждость второго фактора молодой культуре, делая последнюю попытку как-то совместить свои представления о «языке – поэзии – филологии» с реальностью. Он и в этом случае, как в нескольких упомянутых выше, очень радикален. «Потоки халтуры», на которые он ополчается в известной газетной статье, противостоят его старой программе – «Этого нет по-русски. Но ведь это должно быть по-русски» (СК) – не только и, может быть, не столько низким качеством перевода, но и культуртрегерской функцией. Поэтому, касаясь, казалось бы, чисто технического вопроса об обработке переводов, он столь резко отвергает «лицемерный пиетет к текстам», предваряя тем самым выступление в РоД против «внешнекультурного». И поэтому же обоснование вмешательства в текст оригинала проведено в духе СК и с реминисценцией из ОПС: «Наша эпоха вправе не только читать по-своему, но лепить, переделывать, творчески переиначивать, подчеркивать то, что ей кажется главным. Не только массовый читатель потянулся навстречу „Сервантесу“, „Вальтер-Скотту“ и „Свифту“, но и они двинулись ему навстречу»; ср. в ОПС: «Благодаря тому, что в России, в начале столетия, возник новый вкус, такие громады, как Рабле, Шекспир, Расин снялись с места и двинулись к нам в гости». Одним из самых чувствительных моментов в инциденте с изданием «Тиля Уленшпигеля» под редакцией Мандельштама являлся тот факт, что выступивший против поэта А. Г. Горнфельд был как раз носителем «старого вкуса», по видимости легко вошедшим в «новый мир» и получившим его признание. В другой статье, где Мандельштам вторично выступил против «срединной установки переводной книги» (ср. тыняновское «срединная литература»), также есть любопытная реминисценция в аналогичной «радикальной» функции: «Монументальная серия классиков, все та же работа на книжный шкаф, – работа по существу бессмысленная. Это – пирамида во славу ложно понятой культуры»[944]. Символ «книжный шкаф» получает здесь значение, противоположное тому, какое он имел в мемуарной книге Мандельштама «Шум времени» (см. главу «Книжный шкап»). И снова следует отметить сходный пассаж в тыняновском письме-статье Лунцу: «Вы были настоящий литератор и в первую очередь знали, что „классики“ – это книги в переплетах и в книжном шкапу и что они не всегда были переплетены, а книжный шкап существовал раньше их».