Электронная книга - «Дауншифтинг (СИ)». Краткое содержание книги:
Конечно, порыв резко оттолкнуть был, причём очень сильный. Но не хотелось ему сделать больно, обидеть «раненого бойца». Таська этим воспользовался, запустил пальцы в волосы на затылке, притянул меня к себе, к своим излишне торопливым губам. Наверное, боялся, что я не надолго потерял бдительность, что я всё-таки оттолкну наглеца. Но я не оттолкнул, я вдруг ощутил его почти отчаянную страсть и своё неожиданное возбуждение. И не то чтобы я отвечал, я позволял ему себя целовать. И он делал это умело, захватывая нежно зубами мои губы, по-женски закрывая глаза, оставляя на мне и во мне отпечаток уже вечера, но почти наверняка утра. Он даже остановился сам.
— Я бы и большего хотел, но уж-ж-жасно устал, хочу спать, — прошептал он тёплым кофейным воздухом мне в губы.
— Спи. Я тоже устал, мне тоже нужен сон.
Нежно, очень нежно. Осторожно, крайне осторожно. Молча, совсем без звуков и даже без взглядов я уложил Таську, как дитя, на свою кровать. Прикрыл его соскучившимся по телу одеялом. Он выкинул подушку. Видимо, спит без неё. Или, осознавая её единичность, пожертвовал «её пухлость» мне. Мне кажется, что он вырубился сразу, без прелюдий, колыбельных и уговоров.
Я же ещё нашёл в себе силы принять душ, смыть с себя сажу, лесной дух и больничный аромат. А заодно и свой глупый дауншифтинг, свои слепые страхи и тошнотворные подозрения. Лёг рядом с Таськой, всё равно больше некуда: можно было, конечно, пуфики составить, но хотелось комфорта и Таськи рядом, чтобы сопел…
Уснуть сразу всё равно не получилось. Даже предыдущая бессонная ночь не могла сломить этот огонь впечатлений и негодования. Вспоминались какие-то обрывки разговоров с Айной. Сейчас всё казалось подозрительным и фальшивым. Как калейдоскоп бодрствования перетёк в картинки сна, не заметил. Но и во сне я следил из-за угла, бежал, задыхался, тащил что-то тяжёлое, но дорогое. Проснулся ночью оттого, что на меня кто-то сложил ноги. Таська. Он развернулся по отношению ко мне на девяносто градусов, голова практически свисала с кровати — егозит даже во сне! Ноги голые, он выпростал их из одеяла. Злая птичка трусов косится на меня недобрым взглядом, его тело — почти как бинт на плече, белое, неоново-стерильное, мистическое. Лицо грустное: фарфоровая кукла, брошенная после спектакля пьяным кукловодом, пружина прыжков и гримас сломалась, был Арлекин, стал Пьеро. Я осторожно пододвинул Таськино тело в правильное положение — рядом со мной, параллельно. Накрыл одеялом, провёл пальцем по фарфоровому профилю. Спи… Тася подвинул голову на моё плечо. Спи… Потом провалился и я. В этот раз без снов, в глубокую, тенистую одурь, выключился надолго, беря реванш за всё, что было и будет, за выстрелы, за испуганную бабу Тому, за Таськино испуганное лицо, за этот офигительный танец вокруг пилона, пока не падает бокал с красным вином… Чок! Видимо, какие-то сны были. Но помнил только красное-красное вино…
Утро-неутро. Наверное, уже неутро. И город живёт своей обычной суматохой, антизаконными перекурами, дымным томлением в пробках, испариной асфальта после припозднившихся поливальных машин в центре, безумными туристами, что знают о моём родном городе больше меня, удивлёнными памятниками с голубиной жижей на головах, коммунистическими митингушечками, где красного цвета больше, чем людей… Той жизнью, по которой соскучился. Но Таськи рядом нет. От этого делается неспокойно. Стараюсь прислушаться, чтобы из мерного городского шума услышать наглое мурлыкание моей феи-спасительницы. Услышал жалобное:
— Сэ-э-эм! Бли-и-ин! Сэ-э-эм!
Хитрый звук доносился из ванной комнаты. Оттуда же звук воды. Пришлось стаскивать себя с кровати и идти туда. Как и следовало ожидать, Таська уже без angry birds стоял голый в ванне и на вытянутой руке держал душ. Я понял и удостоверился, что это холодная, практически ледяная вода. Ладно, хоть не кипяток включил!
— Что? — вызывающе вопросил жалкий голый фей. — Представь себе, я хочу помыться! Имею право? Я же скоро зарасту мхом и лишаём!
— Так меня нужно было позвать!
— Я и позвал! Делай мне приятно!
Пришлось помогать, ведь левая рука у парня висела на марле-косынке и плечо было надёжно перемотано. Я снял пижамные штаны, чтобы не заплескать, отрегулировал водичку, чтобы была тёплая, надел на руку мочалку-варежку, налил на неё гель. И… Прямо передо мной розовенькие причиндалы… Мне мыть?
— Не смотри туда! — как будто прочитал мои мысли Таська и развернулся спиной. — Начни с тыла!
Я медленно и боязливо провёл по спине от марлевой границы к низу. И вверх, и по боку — Таська поднял правую руку. Я бережно прошёлся варежкой по подмышке, по здоровому плечу, опять по боку к талии, по бедру, ещё ниже и на поясницу… По маленьким круглым ягодицам захотелось поддать, так нагло и соблазнительно они выпячены. Но я кремень, корунд и железобетон! Твёрд и невозмутим! Смело намыливаю полушария вкруговую, даже усиливаю нажим, чтобы задница негодника стала стыдно-розовой. Провожу по ногам, вверх-вниз, натираю внешнюю сторону бедра и икр, заставляю попеременно подать мне ступни, хотя Таське нелегко удержаться: он упёрся лбом в кафель. Теперь не только попа, но и пятки, и правильные икры розовые. Он поворачивается ко мне передом, я вдруг понимаю, что объект мойки подозрительно молчалив. Несильно касаюсь живота, бёдер, коленок… Почему они у него такие круглые? Накручиваю около щиколоток и опять вверх по внутренней стороне бедра и до упора… Зачем-то посмотрел ему в лицо.
Тася смотрит на меня. Без полуобморочного вожделения, без голодного дрожания губы и даже без просительного взгляда. В его глазах решимость и колючий огонь, зубы сжаты, скулы обострены, вроде прыгнуть должен… Но не прыгает. Ждёт, когда я сам…
И я сам. Швыряю мыльную кудрявую варежку в угол и перемахиваю через борт ванной. Я с ним. Главное, не смотреть, что там в паху. Ведь на вкус он мягок и плавок, как девчонка. И глаза закрыты, и шея гладкая, и жилка стучит под моими губами. Мокрый, скользкий, живой, бесстрашный. Ладно, хоть лицо не намылил, а то стал бы я мыльные пузыри пускать из своего рта. Вобрал его подбородок, скулы, родинку блядскую, брови кукольные. А он вобрал меня в горячности движений, в брызгах брошенной лейки душа, без стонов, без апелляций, наплевав на совесть и на всё видящее зеркало. Конечно, бинтовая толстая повязка очень мешает, но не отрезвляет — ни его, ни меня. Мои ладони на его спине, на талии, на круглых ягодицах, и они уже не осторожничают, не стесняются, а бессовестно сжимают и даже заходят в щель, гладят поясницу и спускаются на бёдра. Без мочалки, без стыда, без глупых сомнений, только с жаждой чувствовать это тело, такое живое, такое моё. Таськина правая рука тоже на мне, но я это не особо чувствую, я поглощён им.
Понятно, что и без всяких особых трений и усердия в паху вздыбилось и заполыхало. В какой-то момент меня это почти отрезвило, так как потребовалось что-то привычное, технологически понятное, тугое… а тут парень. Я почти отстранился. Но Таська вдруг сел на корточки, привалившись к стене, и я… и я… сам нашёл его рот. Нихрена я тогда не думал про последствия, про царапины угрызений, про то, что «обществу противно и мерзко». Ум удрал на самый конец и аффективно бился в умелом рту. Таська не «работал» до гланд, но делал что-то необычное. И дело в том, что он и вовсе не работал, он… он, наверное, так любил… Пусть будет так! Я буду думать так, та-а-ак, только та-а-ак…
Смог всё-таки удержать себя и не заставил его ещё и глотать. Вытащил распалённый член из его рта, сел на край ванны и уже рукой выудил содержимое своей похоти. Чёрт, прямо Таське на пузо и бинт немного замарал… Но думать об этом сейчас нет сил: ни моральных, ни физических, ни ебических… Какой я идиот!
Я даже не помню, как Таська смыл с себя мыло и сперму, как он окатил меня тёплой водой, как он вытирался полотенцем. Может, он тоже кончил? Я не видел, я не помогал, я сидел как роденовский мыслитель, — правда, похож на скульптуру только окаменелостью, но не мыслью. Баран. Беран — похотливый баран. Очнулся только от холода, так как Таська воду выключил и дверь из ванной оставил открытой. Медленно, как после тяжёлой работы, вылез из ванны, стащил мокрые трусы, завязал вокруг бёдер полотенце и вышел прямиком в кухню. Где коварный соблазнитель шарился в холодильнике, вытаскивая на божий свет какие-то доисторические продукты.