Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Через полтора десятка лет, когда и эти литературные перипетии, и ОПОЯЗ давно были в прошлом, поэт писал Тынянову: «Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию; но вскоре стихи мои с ней сольются и растворятся в ней, кое-что изменив в её строении и составе» (письмо от 21 января 1937 г.). Это – вариация на тему литературной эволюции, в частности на тему одного из центральных тезисов статьи Тынянова «Литературный факт»: «…не то что в центре литературы движется и эволюционирует одна исконная, преемственная струя, а только по бокам наплывают новые явления, – нет <…> на его место из мелочей литературы <…> вплывает в центр новое явление» (ПИЛК. C. 257–258)[936]. В то же время письмо входит в ряд тех контекстов Мандельштама, где поэзия связывается с водой, текучим (например: «После Хлебникова и Пастернака российская поэзия снова выходит в открытое море» и т. д. – ЗП; альпийские снега и ручьи в заметке о Сологубе, введенной в оборот Г. Дальним; снег Эльбруса в стихотворении «Я нынче в паутине световой…»[937], написанном за два дня до письма Тынянову, – см. комментарии Н. И. Харджиева); это кодирование могло осложняться державинской рекой времен[938]. Помещая себя в процесс литературной эволюции, поэт воспроизводит присущий ей в его понимании признак (гроза): «Это грозно». Предшествующие фразы письма: «Пожалуйста, не считайте меня тенью. Я еще отбрасываю тень» – возможно, реминисцируют тыняновскую метафору «тени слов» и собственные контексты, которые она подразумевала (см. выше). Отсылая адресата к его давним концепциям, Мандельштам, если позволено перефразировать известное стихотворение, «склеивает позвонки» двух десятилетий, третье (хронологически первое) представлено напоминанием о начале его пути, а метахронологический план мыслится как время, в котором совершается литературная эволюция.
4. Особую группу соответствий дают контексты, которые можно рассматривать как выражение определенной реакции на социокультурную реальность «послеопоязовского» времени. Они могут быть отнесены к (1), но объяснимы только с учетом соответствий во всех трех аспектах.
Существенное изменение в трактовке соотношения языка и культуры зафиксировано в РоД. Здесь, во-первых, нет широкой культурологической перспективы, характерной для УА, СК, ОПС; во-вторых, культура берется с ее инерционной, схоластической стороны; в-третьих и главных, поэзия оказывается антагонистом культуры. Черновые фрагменты (с. 72–73) выражают это с большой определенностью, но и текст, который печатается как основной, содержит ряд острых выпадов против «общеевропейского» и «внешнекультурного» (с. 6), оперирующего «готовыми смыслами» и «готовыми вещами» и разучившегося адекватно понимать поэта. «Готовые вещи» в РоД (с. 27–28) и у Тынянова (ПИЛК. С. 172–173, 195, 482; ср. еще концовку статьи о Брюсове) понимаются если не совсем одинаково (Тынянов подчеркивает эволюционный аспект), то сходно. Тому, что в тыняновской системе может быть определено как убывание литературной динамики (см. ПИЛК. С. 509–510), соответствует у Мандельштама «слово», редуцированное и ассимилированное «культурой».
В РоД к прямым выпадам против культуры присоединяются косвенные: критика «схоластики синтаксиса» (с. 27–28) – характерна эта защита «слова» от «культуры», для чего автор набрасывает здесь свою «грамматику поэзии», – или самокритика «обычного в моем кругу невежества» в естественных науках (с. 19–20). В РоД есть некоторые вольно истолкованные реалии эпохи Данте, но нет ни христианства, ни гуманизма как ценностных культурных интеграторов (ср. о европейском искусстве в «Пушкине и Скрябине»: «христианские художники – как бы вольноотпущенники идеи искупления» – и в РоД: «вся новая европейская поэзия лишь вольноотпущенница Алигьери», с. 74). В РоД, как и в ПА, нет и мотивов культурного синтеза, характерных для статей начала 20‐х гг. Можно сказать, что место культуры заняла наука – естествознание. К ней постоянно апеллирует Мандельштам в РоД, но тенденция определилась уже в ПА и составляет резкий контраст к той критике, которой поэт подверг европейскую науку в ДВ. Теперь он ставит искусство (в ПА особенно живопись) и науку в состояние диалога, из науки стремится «извлечь» метаязык, чтобы говорить о поэзии[939].
936
Ср., напр.: «Явления, отодвинутые в сторону развитием и инерцией романа, выплывают сейчас в качестве новой традиции <…>» (Эйхенбаум Б. Литература. Л., 1927. C. 124).
937
Это обозначение входит в ряд полисемантических обозначений 1-й строфы, которые во 2–3-й строфах идентифицируются с камнем и стихом, причем признаки каменного и текучего, водяного оксюморонно совмещены в строке «Таких прозрачных плачущих камней». Над этим надстраивается следующий метафорический уровень – волна (ср. «волна и камень») и умывался. Ср. Пастернак о Мандельштаме: «каменный водопад».
938
Об этом подтексте у Мандельштама см.: Ronen О. Op. cit., по указателю.
939
Это увлечение естествознанием в 30‐х гг. может быть поставлено в связь с некоторыми моментами акмеизма в истолковании Мандельштама – ср. «организм» в УА, «биологическая аналогия» для поэтики в ОПС. Но там биологическое было подчинено «слову и культуре» (ср. евхаристическое значение плоти в СК).