Избранные труды по русской литературе и филологии

Другая схема, набросанная в РоД и связанная с тем остранением фигуры Данте, о котором говорилось выше, совпадает с опоязовскими представлениями о бытовании канонизированного памятника в литературных эпохах, далеких от времени создания. Первоначально бытует «трудное» произведение («для современников он был утомителен» – с. 21), которое, однако, прочитывается адекватно. «Жизнь в веках» сопровождается нарастанием неадекватных интерпретаций, не выводимых из «структурных элементов» (с. 22) и образующих культурно-исторический ореол произведения, утративший связь с его литературностью. Обратный вариант Мандельштам намечает для истории русской литературы, нетривиально используя футуро-опоязовский термин «заумь». Согласно БН, 10‐е годы были моментом переоценки, когда вся русская поэзия от Державина до Тютчева (ср. концептуальное сближение этих имен у Тынянова и Эйхенбаума) «новой пытливости и обновленному слуху читателя предстала как заумная» (Мандельштам хронологически сдвигает этот процесс, начавшийся с символизмом, ко времени акмеизма). У ранних формалистов примеры десемантизации хрестоматийных стихов вследствие преобладания «узнавания» над «видением» обычно квалифицировались как негативные и служили аргументом в защиту футуризма[928]. Ход мысли Мандельштама ближе к Тынянову, для которого характерна трактовка зауми как явления, акцентирующего семантику (ПИЛК. С. 53, 180, 477). В БН заумь предшествует «повторенью», в котором в соответствии с СК противопоставление «новое – старое» должно быть снято (см. выше). Но в отличие от СК речь идет не о панхронном круговороте поэтических ценностей, в котором возможно «повторенье» для любого из больших явлений прошлого, а об актуализации в определенный момент литературной эволюции определенного диахронического пласта. Исторический момент «повторенья» мыслится как решающий именно в плане литературной эволюции: последняя должна совершаться катастрофически («гроза») – и поэт прямо сближает переоценку 10‐х годов с революцией, а современный этап характеризуется как «разверзнувшаяся в России пропасть» именно потому, что в реальном литературном процессе противопоставление «новое – старое» осталось не преодоленным, напротив – обострилось, При этом Мандельштам отделяет (во всяком случае в БН) эволюционный аспект от оценочного: тот факт, что некая эволюционная возможность осталась не реализованной, не мешает ему очень высоко оценивать современных поэтов[929].

По характеристикам Кузмина и Ходасевича в БН очевидно, что итоги происшедшего в русской поэзии в XX веке Мандельштам подводил в контакте с опоязовскими идеями (и он, по-видимому, желал сделать это очевидным). Характеристики построены на терминах, введенных Шкловским в той самой работе о Розанове, писание которой Мандельштам наблюдал в Доме искусств (младшие поэты, канонизация младшей линии; ср. в «Заметках о Шенье»)[930]. Эта терминология принимается, таким образом, для истории литературы и переносится на современность [ср. также употребление метафоры гребень (волны) в описаниях эволюционного движения в «Розанове» Шкловского и в начале БН]. С тем же кругом представлений следует связать совпадение тезиса Шкловского (в названной работе, затем в «Сентиментальном путешествии») о канонизации Блоком цыганского романса и мысли Мандельштама: «Он подхватил цыганский романс и сделал его языком всенародной страсти» («Блок»).