Избранные труды по русской литературе и филологии

По своей главной теме РоД совпадает с книгой Тынянова – это именно «проблема стиховой семантики»; они сопоставимы не только по отдельным положениям (ср. замечание А. А. Морозова – РоД. С. 72), но и в целом. В обоих случаях концептуальной основой является отрицание «готового смысла» (и образов как его носителей; по мнению А. Соля, в РоД имеет место полемика с Потебней, отличная от той, с которой в свое время выступил Шкловский) и утверждение, согласно которому смысл локализован в данной стиховой конструкции (существенно, как и в упоминавшихся выше случаях, что совпадают и негативный, и позитивный аспекты). Замечательно, что Мандельштам, не довольствуясь отрицанием «готового смысла», который существовал бы до произведения или в пересказе, настаивает на исчезновении продуцируемого смысла после того, как он «исполнил работу» (с. 6, 11–12, 48) в определенной точке текста. Как и Тынянов, он противопоставляет поэтическую семантику узуальной, словарной. Тот абзац РоД (с. 6), где метафорически проведено это противопоставление, нуждается, по-видимому, в следующем комментарии: говоря о словообразовании, автор подразумевает словоупотребление, не морфологию, а синтагматическое развертывание текста. Однако эта обмолвка содержательна: она вызвана, вероятно, тем, что «всякий период стихотворной речи – будь то строчка, строфа или цельная композиция лирическая – необходимо рассматривать как единое слово» (с. 18), – по отношению к нему лексемы мыслятся подобно морфемам.

Принцип образования стихового смысла Мандельштам представляет аналогично описанному в ПСЯ. «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку» (с. 18) – это, собственно, парафраза основного тезиса второй главы ПСЯ. Показательно, что двумя фразами далее следует противопоставление художественной и практической речи, идущее еще от УА, но здесь данное с использованием опоязовского термина: «Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит и встряхивает на середине слова»[921]. Другое не менее показательное совпадение: ср. «в одну официальную точку» – и полемическое изображение взглядов Потебни в первоначальном (не публиковавшемся при жизни автора) варианте предисловия к ПСЯ: «Каждый образ, каждое поэтическое произведение сходятся в одной точке – в идее, лежащей за пределами образа или произведения» (ПИЛК. С. 253). То, что противопоставляется этой фиксированности, – комбинации семантических признаков в ПСЯ, «превращение и скрещивание» в РоД (с. 5), – феномены одного порядка или даже тождественные. Однако анализ Тынянова выдержан на одном уровне слова или направлен «вниз» от него, описания Мандельштама – «вверх» к неким предметно-тематическим комплексам («порывам» – см. с. 57–58), образующим тезаурус поэмы. Это различие можно было бы приписать тому, что на иноязычном материале поэт не мог оперировать семантическими данностями, меньшими, чем слово, но если РоД является «поэтикой» Мандельштама, в чем, кажется, еще никто не сомневался, то подобное объяснение явно недостаточно. Скорее надо думать, что в идеальной поэтической системе, какой он мыслил поэму Данте, смысловая активизация слова, игра значений должны сопровождаться и предметными построениями, некоторыми конфигурациями трансформированных и семантизированных реалий (в связи с чем Мандельштам употребляет определение «импрессионистский», с. 30–32).