Избранные труды по русской литературе и филологии

Заключительная часть ОПС – повторное (после УА) провозглашение «утра акмеизма», теперь прямо ориентированное на «новый мир». В этом качестве неоакмеистическая программа могла сближаться для поэта с «наукой о поэзии». И поэзия, следующая этой программе, и наука суть «филология», идущая из «старой» культуры, но способная и долженствующая открыть будущую фразу «русского номинализма» и реализовать призыв «идите и берите».

2. В этом аспекте, если начинать с УА, очевидно различие, строго подобное тому, которое было констатировано в (1), и также ведущее к сходству. Принимая формулу футуристов и раннего Шкловского – «слово как таковое», – Мандельштам ввел в нее логос, который «до сих пор ошибочно и произвольно почитается содержанием». В утверждении (императивном, хотя оно оформлено как констатация) – «все элементы слова втягиваются в понятие формы» – ретроспективно можно видеть схему движения опоязовской филологии от «Воскрешения слова» до ПСЯ и затем к поискам конца 20‐х гг. Столь же сопоставимо это утверждение с таким сбалансированным проспектом «науки о поэзии», как «Задачи поэтики» В. М. Жирмунского. Что касается самого «воскрешения слова», то эквивалентные формулы провозглашаются в УА с той же императивностью, что и у Шкловского.

При этом Мандельштам, как и Шкловский, подчеркивает отличие поэтического языка от практического, что стало потом одной из основных посылок ОПОЯЗа. Насколько был важен для поэта пафос «воскрешения слова», видно из позднейшей статьи «Выпад» (1924) с ее уже почти анахронистическими (в духе раннего футуризма) инвективами в адрес «интеллигентской массы <…> потерявшей коренное чувство языка»[916].

Интересно, что в пред– и раннеопоязовских выступлениях встречается камень (центральный символ слова у Мандельштама тех же лет). Он фигурирует там маргинально, но в том же круге значений, которые в пределе дали знаменитое определение поэмы Данте как «памятника из гранита, воздвигнутого в честь гранита и якобы для раскрытия его идеи» (РоД. С. 17). Б. М. Эйхенбаум в статье о Державине (1916) – одной из работ, подготовивших его переход от эстетики к поэтике и присоединение к ОПОЯЗу, писал, отказываясь от диады «форма – содержание»: «Камень для художника не средство, а кусок бытия, кусок той конкретной истины, которую ему дано открыть»[917]. Камень входит и в программные формулировки Шкловского об остранении и деавтоматизации в его «Искусство как прием»: «…чтобы вернуть ощущение жизни, почувствовать вещи, для того чтобы делать камень каменным, существует то, что называется искусством». В другой его статье: «Кривая дорога, дорога, на которой нога чувствует камень, дорога, возвращающая назад, – дорога искусства»[918].