Избранные труды по русской литературе и филологии

В свете столь определенно засвидетельствованного интереса к Шкловскому возникает предположение о связи мотива глоссолалии в СК с его статьей «О поэзии и заумном языке», именно – с рассуждением о внутренней звукоречи, предшествующей появлению вербального поэтического текста, о «звуковом прообразе» стихотворения. Шкловский цитировал здесь «Останься пеной, Афродита, / И, слово, в музыку вернись» и затем приводил пример с глоссолалией в день Пятидесятницы[911]. Та же последовательность в СК: в концовке статьи говорится о «внутреннем образе, том звучащем слепке формы, который предваряет написанное стихотворение», – и затем о глоссолалии[912]. В соответствии с основным различием то, что у Шкловского находится целиком в пределах языка, поэтом мыслится в масштабе всей культуры в ее деструктурированном после социальных потрясений состоянии. При этом через всю статью проходят христианские мотивы, глоссолалия лишь один из них. В частности, мутации в культуре описаны так: «…дверь старого мира настежь распахнута перед толпой. Внезапно все стало достоянием общим. Идите и берите», – что должно, по-видимому, ассоциироваться с Деян. 2, 44–45 (в этой же главе о Пятидесятнице); 4, 32–34. Этот пассаж возвращает нас – хотя бы в плане пародии – к «Шубе», к описанию поведения Шкловского в Доме искусств: «…брошенный банк <…> где по колено навалено толстых картонов. Ходи кому не лень, но мы не решались, а Шкловский бывало пойдет в этот лес и вернется с несметной добычей. Затрещит затопленный канцелярским валежником камин, а хозяин разбросает <…> листочки с записками из Розанова и начнет клеить свою удивительную литературную теорию о том, что Розанов писал роман и основал новую литературную форму». Один член этого описания может, а другой должен быть интерпретирован через тождественные значения в ОПС. Камин отождествляется с очагом и тем самым – с «очеловечением окружающего мира, согреванием его тончайшим телеологическим теплом», т. е. получает высокий культурный ранг. Розанов в ОПС сделан символом филологии, а филология снабжена специальным признаком «домашности» (связь с очагом).

Таким образом, фрагмент о Шкловском в «Шубе» – нечто большее, чем силуэт колоритнейшего из обитателей Дома искусств: «друг слова» (по классификации СК), пишущий о «друге слова» возле вновь создаваемого очага, является продолжателем русской филологии и воплощает в себе то преимущественно «языковое» состояние культуры, которое наступило после падения «старого мира».

Шкловский был не только «другом слова», но и человеком революции – сочетание, которого искал и к которому стремился сам Мандельштам. Статус «новой музы» (ЛМ1) он основывал, по-видимому, на этом сочетании. Ему оно было нужнее, чем ОПОЯЗу, поскольку его культурология строилась (перестраивалась по сравнению с «Пушкиным и Скрябиным», с УА) как прямой отклик на революцию, как попытка синтеза элементов «старого» и «нового» мира. В отличие от этого ОПОЯЗ, начинавшийся до и независимо от событий, стремился сохранить дистанцию и остаться научной группой (при всем значении революции для каждого из его участников) – социокультурная ситуация стала изменять эту установку уже ко времени кризиса школы в середине 20‐х гг.[913]