А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

«На сон грядущий» (1831): «И никогда в своей молитве / Об жизни к Богу не взывал»; «<…> Творец вселенной! / Услышь мольбы полнощный глас! / Когда, Тобой определенный, / Настанет мой последний час, / Пошли мне в сердце предвещанье! <…>/ Склонюсь пред волею святой». Последний стих отсылает нас к гефсиманской молитве Спасителя. Хомяков смиренно принимает от Господа любое решение, даже если это весть о смерти: «Но да будет воля Твоя!». Такая позиция напоминает очевидные свидетельства «памяти смертной», явленные в жизни различных христианских подвижников и, конечно же, преподобного Серафима, который поставил в сенях своей кельи собственноручно изготовленный гроб, дабы всегда иметь напоминание о смертном часе.

«Ключ» (1835): «В твоей груди, моя Россия, / Есть также тихий, светлый ключ / <…> И чист, и миру чужд, и знаем / Лишь Богу да Его святым» – здесь кроме возможного сопоставления с родником преподобного Серафима в Саровской пустыни есть более общий смысл о первоисточнике духовной жизни в современной («моя Россия») поэту державе, и этот первоисточник помещается Хомяковым «в лесов зеленую пустыню», подальше от «поселян» и «жаждущего стада», т. е. в ту самую прикровенную Русь пустынножителей и монастырей, окруженных «широко» лесами и долами. Два ключа – бьющий из глубин русской природы и духовный, который «сокрыт, безвестен, но могуч», – сливаются в единую духовную реку: «Смотрите, как широко воды / Зеленым долом разлились», окормляющую уже все человечество: «<…> к брегу чуждые народы / С духовной жаждой собрались!» Перед нами в каком-то смысле синтез природного и духовного, и не случайно стихотворение завершается также «триадой»: «И осиян весь мир лучами / Любви, святыни, тишины». Итак, еще одна триада: «любовь, святыня, тишина».

«Ночь» (1854): «Освяти молитвой час полночи! /<…> Разорви ночных обманов сети! /<…> Помолися о себе, о всех, / Для кого тяжка земная битва… / Верь, для всех нужна твоя молитва» – здесь сразу же несколько идей: о соборности молитвы, о преодолении через молитвенный подвиг тяжкой земной битвы. Лейтмотив битвы возникает с первого же «Послания к Веневитиновым» (1821): «О, если б глас Царя призвал нас в грозный бой! / О, если б он велел, чтоб русский меч стальной, / Спасатель слабых царств, надежда, страх вселенной / Отмстил <…>», – и раннего «Бессмертия вождя» (1823): «Но счастлив стократ, кто с бодрою душою / За родину летел в кровавый бой», – через «Просьбу» (1828): «Но я хочу <…>/ Крылом поэзии взноситься до небес. /<…> И ринуться в кровавый бой»[845] к стихотворению «Подвиг есть и в сраженьи» (1859). Оно написано за год до смерти, и поэтому очень важно, что в нем мотив «подвига-молитвы» не только развивается, но и обретает определенную законченность и строгость: «Подвиг есть и в сраженьи, / Подвиг есть и в борьбе; / Высший подвиг в терпеньи, / Любви и мольбе». Здесь вновь триада: «терпенье, любовь, мольба». Хомяков мог прочитать впервые опубликованные наставления старца Серафима уже в 1839 году в «Кратком начертании жизни старца Саровской пустыни, схимонаха пустынника Марка»[846] (Интересно, что наставления № 10 «О подвигах» и № 11 «О молитве» в этом издании идут одно за другим[847].) Кроме того, в 1844 году он наверняка читал в журнале «Маяк» «Сказание о жизни и подвигах старца Серафима», где постоянно говорится о взаимосвязи любви, молитвы и подвига: «…опытным путем узнал, что любовь укрепляет сердце <…> и возвышает дух»[848] (ср. в стихотворении Хомякова: «…есть у подвига крылья»), проводил «время в молитве <…> и вне келии имел он (преподобный Серафим. – А. З.) духовные упражнения»[849]; старец говорил, что в христианской жизни «требуется многаго моления и слез, труда и подвига»[850].