А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Прежде чем исследовать «Киев», отметим, что его центральное место в триаде может быть, кроме прочего, объяснено и тем, что святитель Феодосий – единственный из трех «пишущий святой»[834], в то время как преподобные Сергий и Серафим в созерцании горнего мира предстают именно как молитвенники и мистики[835]. Таким образом, «Киев» есть еще и письменное предание, а «Кремль» и «Саровская пустынь» – деятельное и мистическое начала.

Что касается ряда «духовная колыбель, славянское единство», то, поскольку это отдельная тема, укажем лишь на те стихотворения, в которых формулируются непосредственно «славянофильские» положения Хомякова: «Орел» (1832); «В альбом В. В. Ганке» (1847) («молитва <…> для всех славян»); «Не гордись перед Белградом…» (1847); «Беззвездная полночь дышала прохладой…» (1847); «Вставайте! Оковы распались…» (1853).

«Новград» (начало 1820-х): «Веков минувших мощный сын, / Племен властитель величавый, / России древний исполин» – возможная в прошлом замена Кремлю, т. е. потенциальный Кремль и современник Киева, но, в отличие от Киева, отсутствуют две важнейшие характеристики: «Русь» и «духовная сила», все исчерпывается мощью державной, т. е. все-таки не «Киев», но «Кремль» в потенции.

«Клинок» (1830): клинок – символ древней Руси: «…и на главах иноплеменных / Об Руси память зарубал», – оказался забыт «слабеющими племенами», которые предпочли «меч с златой оправой» (символ иноплеменной жизни). Но в битве «воскреснет» именно «клинок стальной / В отделке древности простой», а золотой меч «как хрупкий сломится хрусталь». Через мотив битвы-подвига связаны «Киев» и «Саровская пустынь».

«Русская песня» (1830-е): жизнь в «земле Володимира»-Киевской Руси «красна»: «По земле ходит Слово Божие, / Греет жизнию, светит радостью; / Блещут главы церквей золоченые, / А Господних слуг да молельщиков, / Что травы в степях, что песку в морях» – тот самый идеальный образ Святой Руси, который сам же Хомяков оспаривал у И. В. и П. В. Киреевских.

«Киев»[836] (1839): «Киев многовечный / Русской славы колыбель!.. Руси чистая купель!»; «Мы вокруг твоей святыни / Все с любовью собраны…» – «Пробудися, Киев, снова! / Падших чад своих зови!», чтобы они «на твое святое лоно» пришли «к жизни духа, духу жизни / Возрожденные тобой!» Здесь святыня Киева есть и вообще «место» Киева в русской истории: и «Руси чистая купель», и Печерская лавра. Святость Киева неразрывно связана в русском сознании и в самой истории с делом преподобных Антония и Феодосия («святое лоно», «жизнь духа, дух жизни»), т. е. с Печерской лаврой, которая и воспринималась современниками как часть города: «монастыри <…> находились либо в городе, либо рядом с ним <…> первые русские иконописцы Алипий и Григорий монашествовали в Киево-Печерском монастыре, но работали они в самом Киеве»[837], – и с крещением Руси («чистая купель»). И то и другое суть начала духовного труда во имя созидания святой Руси. Таким образом, понятие «Киев-лавра» воспринимается через преподобных Антония и Феодосия как «пространство труда»[838], «гармонизированное пространство», которое «выдвигает на первый план и вопросы о моральных основаниях, <…> о религиозном оправдании “мирского”, о христианизации мира – быта, хозяйства, экономики, социальных отношений, личного поведении без навязывания миру того, что могло бы пагубно отразиться на “мирских” занятиях»[839].