Избранные труды по русской литературе и филологии

При этом можно думать, что и «экономические» медитации, казалось бы, наиболее удаленные от христианских источников, кое-чем связаны с русской неохристианской философией. На это предположение наталкивают любопытные переклички с некоторыми страницами С. Н. Булгакова. Констатировав, что «наше время понимает, чувствует, переживает мир как хозяйство» (ср. точно то же в «Шуме времени»!), Булгаков трактовал хозяйство как «явление духовной жизни»; в нем «выражается стремление превратить мертвую материю <…> в живое тело, с его органической целесообразностью, поэтому в пределе цель эту можно определить как превращение всего космического механизма в потенциальный или актуальный организм, преодоление необходимости свободой, механизма организмом, причинности целесообразностью, как очеловечение природы»[898]. Сходство с этим приведенных «определений» «эллинизма» в ОПС достаточно очевидно.

Сама «рабочая идея» европеизма, как показывает исторический опыт, имеет не только теоретическое, но и практическое значение, и в этом смысле к культурологическим фантазиям Мандельштама вполне приложимы слова из его «Декабриста»: «сии дела не умирают». Но в ПЧ «рабочая идея» интересна как раз тем, что развита в направлении утопии. Черты утопии выделяют статью среди его прозы и сближают с теми стихотворениями, где присутствует тема золотого века – античного («На каменных отрогах Пиэрии…») или будущего («Зверинец», ОВР)[899]. Со «Зверинцем», который вообще важен в отношении к ПЧ как «Ода к Миру во время войны» (одно из первоначальных заглавий стихотворения)[900], ПЧ связана перекличкой символов анимального ряда, а также «эфира» (который предшествует в статье цитате из оды Ломоносова 1747 г. – ср. первую строфу «Зверинца»). Блок мыслил приход новой культуры как прорыв в календарном историческом времени, вместо которого наступит «иное музыкальное время». В ПЧ Мандельштам на своем языке говорит в сущности о том же (давая противоположный прогноз о будущем европеизма и гуманизма). Мировая война мыслится как последний исторический катаклизм[901], после которого, преодолев промежуток, когда «духовая печь истории <…> забастовала», человечество будет существовать уже вне политического измерения. Революция же имеет целью разумное устроение этой не– и постполитической жизни. Деполитизация понимается и как устранение «политики в старом значении слова» (новое не фигурирует в статье) из «существенной» жизни народов, и как отрицание значения для них национальной независимости (и это в эпоху образования новых национальных государств на развалинах старых империй!)[902]. Если в ГС центральный вопрос – о «социальной архитектуре», то в ПЧ он исключен вместе с политикой: экономика и культура трактованы вне всякой социальной иерархии, как некие простые изначальные сущности («мешок с зерном сейчас монументальней готики»), освобождающиеся после войны и революции от деградировавших государственно-политических институтов. Это различие тем более ощутимо, что в обоих случаях речь идет о том, может ли общество предотвращать политические катастрофы. Немногим более позднее опубликование (вероятно, и написание) ГС по сравнению с ПЧ вряд ли позволяет различить эволюцию – скорее надо говорить о частью совпадающих, частью различных версиях желаемого «нового мира» с единой точки зрения «европейского гуманистического наследства».