Избранные труды по русской литературе и филологии

Надо учесть здесь и обращение Мандельштама к одной из «суконных вершин революционной драматургии» (как писал он в статье о киевском театре «Березиль») – пьесе Эрнста Толлера «Человек-масса». Перевод этой пьесы явно находится на периферии работы поэта, однако статья о ней[891] непосредственно связана со всем контекстом его мыслей о «гуманистическом наследстве» в новую эпоху. Героиня – революционер-интеллигент – участвует в вооруженном выступлении, но в финале отказывается от безусловного оправдания классового насилия, протестует против обожествления «массы» и противопоставляет ей – человека и будущее братство людей. Эти речи героини Мандельштам называет «самыми сильными, самыми огненными словами, какие мог произнести старый мир в защиту гуманизма», – но относит ее страх перед насилием к «гуманистическим предрассудкам». Несмотря на резкость последних слов, здесь для него «подлинная трагедия», в которой сталкиваются «два начала: лучшее, что есть у старого мира, – гуманизм и, преодолевший гуманизм ради действия, новый коллективистический императив». О Толлере Мандельштам говорит: «Он переборол и переболел в себе гуманизм во имя действия – вот почему так ценен его коллективистический порыв».

Если Блок для Мандельштама «был человеком XIX века и знал, что дни его столетия сочтены», то для самого Мандельштама этих лет стать человеком XX века представляло определенную культурную задачу, решение которой зависело от того, признает ли «коллектив» ценность «гуманистического наследства», как поэт признал «коллективистический императив» и оправдал революционное насилие. В статье «Государство и ритм» он указывал на необходимость некоего «социального воспитания», чтобы не «остаться с коллективизмом без коллектива», – это, по-видимому, близко к требованию «гуманистического оправдания… грядущей социальной архитектуры» в ГС. Лишь гуманистический «коллектив» мог осуществить призываемое в ПЧ «вселенское единство».

В первые послереволюционные годы судьба гуманизма мыслилась в России в контексте тотального «кризиса культуры», разразившегося с мировой войной. Этот контекст, осложненный идеями русских мыслителей XIX века о будущем или уже начавшемся упадке западной культуры, определил восприятие «Заката Европы» О. Шпенглера (1920, два русских перевода – 1923). Согласно свидетельству жены поэта, Мандельштам читал «Закат Европы»[892] и «не согласился с выводами Шпенглера, считая, что они неприложимы к христианскому миру» (I, 178; характерно, что мемуарист говорит о книге: «напоминавшая Данилевского»). Для нас здесь важно подтверждение того, что Мандельштам мыслил Европу как «христианский мир», и, следовательно, христианский и гуманистический аспекты европейской культуры были для него актуально связаны. Но соотношение текстов Мандельштама с контекстом «кризиса культуры» – «Заката Европы» этим не ограничивается (независимо от того, написана ПЧ до или после знакомства с книгой).