Избранные труды по русской литературе и филологии

Говоря об аграрных обрядах как «страстях божества», «истории умирающего и воскресающего плодородия» и ссылаясь, в частности, на материал, приведенный А. А. Потебней, О. М. Фрейденберг отмечала, что «мученья хлеба – обычный мотив в фольклоре <…> (мучение = дробление, мýка = мукá)»[868]; ср., конечно, в СК – «участь хлеба и плоти: страдание» (что было объяснено выше через евхаристию), а в ПЧ: «пшеница человеческая жаждет быть размолотой, обращенной в муку, выпеченной в хлеб».

В-третьих, для ПЧ, тема которой – Европа после войны, должны быть учтены такие «универсально распространенные метафоры», как войны (битва) – сеяние / жатва (молотьба)[869], которым в языке соответствует фразеологизм «поле боя». Сами эти метафоры в чистом виде (как, например, в стихотворении Гумилева «Война») в ПЧ отсутствуют; но они входят в архетипический фон статьи, особенно ее начала, где метафорический рисунок (как бы это ни казалось странным на первый взгляд) соответствует пушкинскому «О поле, поле, кто тебя / Усеял мертвыми костями?» (ср. в «Бородинской годовщине»: «…новоселье / Под злаком северных полей»). Отметим в связи с этим, что в стихотворении Мандельштама о войне «В белом раю лежит богатырь…» (1914) фигурирует «пахарь войны» (ср., конечно, «Как пахарь, битва отдыхает» у Пушкина в «Полтаве»), а рецензируя в 1929 г. фильм Н. Шпиковского «Шкурники», поэт писал о «центральном эпизоде – ржаных полях, примятых бойцами», о «колючих, усатых, военных колосьях ржи» и добавлял: «Сама по себе смена кадров – ржаное поле – поле битвы – великолепна» (ср. также в его переводе из М. Бартеля: «Поле сраженья зарубцевалось. / Всюду зеленые, нежные швы» и т. д.). В «Шуме времени» о параде: «Поле, колосящееся штыками».

В ПЧ результатом войны, умерщвления – имплицитно жатвы – является зерно в мешке, но и – еще не сжатая пшеница. В семантике ПЧ это одно и то же. И именно эта неотдифференцированность метафорических ходов дает подобие мифологическому тождеству, круговороту, обратимости смерти и жизни: с жатвой (молотьбой) связывается и конец цикла, смерть, – и начало цикла, жизнь.

В-четвертых, очень интересной оказывается одна деталь, препятствующая в ПЧ обновлению: «мельник одряхлел и устал» – реминисценция стихотворения Державина «Мельник»[870], где под молотьбой понимается совокупление, причем именно первоначальное, в чем старый мельник вынужден отказать «красным девицам» («жернов не берет»). Но молотьба как метафора сексуального акта, мельник (и мельничиха) как эротический персонаж – мотивы мифологического происхождения, по поводу чего О. М. Фрейденберг приводит целый ряд фольклорных и литературных примеров[871], к которым могло бы быть присоединено стихотворение Державина. Если иметь в виду, что «образ спасения неразрывно связан с образом плодородия, в особенности – производительного акта; спасители – боги брачные и земледельческие»[872], то окажется, что и в ПЧ эта связь наличествует, и если мельник – только деталь, то финал статьи дополняет аграрную метафорику брачным сюжетом, причем таким образом, что именно к нему возводится европейское обновление и плодородие. При этом отсылка к мифу, представляющая собой парафразу стихотворения «С розовой пеной усталости у мягких губ…» (опубликованного вскоре после ПЧ в лит. приложении к «Накануне»[873], а также в журналах), реализует данное ранее в статье метафорическое определение «европейского сознания» как «общего материнского»: миф о похищении Европы (матери) предстает здесь в качестве мифа о первопредках[874].