Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Мифологическая еда связана с жертвоприношением. К архаическим представлениям о еде и жертвоприношении генетически восходит обряд причащения[880] – это особенно важно в свете того, что было сказано выше о роли евхаристии для семантики рассмотренных текстов Мандельштама. В ПЧ жертвоприношению соответствует умерщвление и раздробление европейского целого, что в будущем должно дать новую целокупность. Подтверждение этому соответствию можно видеть в характеристике Европы как «самого молодого, самого нежного, самого исторического материка, чье темя еще не окрепло, как темя ребенка», где очевидна перекличка со стихотворением «Век» (1922):
С этими стихами сопоставляли эпизод поэмы Гумилева «Звездный ужас»[881], сюжет которого – попытка некоего первобытного рода принести в жертву ребенка. Возможно, что этот же эпизод поэмы имеет отношение и к ПЧ: с фразой, где фигурирует «кремневый топор», ср. в «Звездном ужасе»: «Старый поднял свой топор кремневый, / Думал – лучше продолбить ей темя». «Кремневый топор» есть много ранее и у Городецкого («Ярь», 1907, с. 23–24) – в стихотворении, где речь также идет о жертвоприношении детей. Как бы ни решался вопрос об источнике, эта фраза в ПЧ оказывается связанной с семантикой жертвоприношения. Сочетание «кремневый топор классовой борьбы» формально является метафорой с «родительным определительным», причем эпитет соответствует «мирной» семантике всего «экономического» пассажа статьи и – внетекстовой аспект – характеру борьбы при нэпе в отличие от гражданской войны. Однако и сама плеонастическая метафоризация борьбы через орудие убийства, внушающая их метонимическое понимание, и связь эпитета с жертвоприношением противодействуют «экономической» семантике. Эту двойственность можно интерпретировать как попытку построения эвфемизма, имевшего для автора не стилистическое, а идеологическое и, по-видимому, психотерапевтическое значение (ср. в «Веке»: «Захребетник лишь трепещет / На пороге новых дней»). «Комплекс жертвоприношения» попал потом в «Четвертую прозу»[882].
Заканчивая об архетипическом слое «хлебной» метафорики, добавим, что космогонический и «постисторический» эпизод в ОВР, о котором говорилось выше, тоже может рассматриваться в этом плане: тогда приписывание родовой связи «землянам» («внуки Себастьяна Баха») оказывается такой же реализацией представления об «общем материнском» начале Европы, как отсылка к мифу в концовке ПЧ, а космогонический пир, конечно, является мифологической едой, в акте которой «совершалось приобщение человека к тотему, роду и микрокосма к макрокосму, их отождествление и слияние, восстанавливавшее некую недостачу и приводившее к новой гармонии и единству»[883].
«Церковь-культура» – это не только определение статуса культуры относительно «старого» и «нового» мира, но и снятие противоположности, медиация между церковной и светской культурой, между христианством и гуманизмом[884].
Несомненна связь между понятием «церковь-культура» и неохристианской мыслью начала века с ее стремлением к пересмотру границ церковного и светского (мы оставляем в стороне возможные, хотя бы умозрительно, сближения с обновленчеством). В статье «Церковь и культура» (1906) С. Н. Булгаков, говоря о необходимости преодоления «внецерковности и внерелигиозности (отчасти же и антицерковности и антирелигиозности) современной культуры и внекультурности (отчасти же и антикультурности) современной церкви», указывал на «неправомерное сужение», господствующее в общепринятом понимании, – «церковь-храм, но не церковь-человечество, церковь-культура, церковь-общественность»[885]. По логике СК, революция, переведя эти различия в прошлое, поставила всю культуру – и светскую и церковную – в положение «не от мира сего», тем самым по существу отождествив их. Это сделало для Мандельштама возможным перенести упор с христианского, как было у него в середине 10‐х гг., аспекта европейской культуры на гуманистический, а затем под давлением «нового мира» и в поисках контакта с ним постепенно элиминировать христианские элементы своих построений. Теперь, когда обнаружена ПЧ, восстанавливается важное звено этого процесса.
880
Фрейденберг О. М. Поэтика сюжета и жанра. Л., 1936. С. 56–62.
881
Ronen О. Op. cit. P. 235. По свидетельству Н. Я. Мандельштам, поэту «нравились куски из „Звездного ужаса“», в том числе тот, где речь идет о жертвоприношении. По поводу повторяющегося восклицания, которое Мандельштам также выделял в поэме – «Страх, петля и яма!», – она сообщает, что Ахматова указала здесь цитату из Исайи 24, 17 (Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970. С. 300). Ср. высказывание Ахматовой о Гумилеве в 1962 г.: «Помешались на детских „Капитанах“ и дальше ни шагу. А он был провидец. Анна Андреевна процитировала:
Горе! Горе! Страх, петля и ямаДля того, кто на земле родился,Потому что столькими очамиНа него взирает с неба черныйИ его высматривает тайны!<…> Все это сбывается на наших глазах» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Paris, 1980. Т. 2. С. 444). В другом месте поэмы: «Горе, горе! Страх, петля и яма! Где я? Что со мною?» – ср. в воронежском стихотворении Мандельштама, где он открещивался от «горя»: «Где я? Что со мной дурного?»
882
«На таком-то году моей жизни бородатые взрослые мужчины в рогатых меховых шапках занесли надо мной кремневый нож» и т. д. – «я» уподобляет себя ребенку, а врагов – жрецам, блюдущим ритуальный «обычай и календарные потребности писательского племени». Ср. также каламбурное употребление того же определения: «кремневые ружья феодальной аргументации» – в статье, атрибутированной Мандельштаму Д. Сегалом (Slavica Hierosolymitana. 1978. Vol. 3. P. 191). Ср.: «ты, Ифигения, / наточила кремневый нож» во «Враждебном море» Кузмина.
883
Мифы народов мира. Т. 1. С. 428.
884
Здесь и всюду далее термин «гуманизм» употребляется только в смысле этого противопоставления.
885
Булгаков С. Два града. М., 1911. Т. 2. С. 308, 309.