Князь Меттерних. Человек и политик

Какие бы ни приводил канцлер доводы в оправдание аннексии, они, как признает самый последовательный его почитатель Г. фон Србик, не могли изменить того факта, что нарушался заключительный акт Венского конгресса. Ссылки на то, что Франция и Англия тоже небезгрешны (изгнание Бурбонов, признание независимости Бельгии, отделившейся от Нидерландов), не очень убедительны. Ведь ни в одном из этих случаев, в отличие от краковского прецедента, писал тот же Србик, «не уничтожалось суверенное государство, Франция и Англия стояли на почве международного права»[1061]. И все же Србик не может удержаться, чтобы не похвалить своего героя за искусное проведение акции, в результате чего европейское равновесие осталось непоколеблепным, несмотря на то, что Австрии удалось приобрести небольшой, но ценный анклав и покончить с очагом революционной инфекции.

Однако если и был выигрыш, то сиюминутный, чисто тактический. Сам Клеменс это хорошо понимал. Теперь под угрозой оказалась вся его система, базировавшаяся на решениях Венского конгресса. Об этом недвусмысленно дал понять громогласный Пальмерстон. «Правительствам трех держав, — предостерегал он, — следовало бы учесть, что Венский заключительный акт должен соблюдаться во всей его целостности и что невозможно позволять какому-либо правительству выбирать среди статей этого договора те, которые оно намерено соблюдать, и те, которые оно собирается нарушить… Я ни на один миг не сомневаюсь в том, что если Венский договор оказывается непригодным на Висле, то таковым он должен быть на Рейне и По»[1062]. Было бы преувеличением утверждать, что краковский прецедент мостил путь к объединению Германии и Италии, т. е. крушению меттерниховской Европы, но определенная связь между этим не очень приметным эпизодом и теми масштабными процессами, которые произошли позже, несомненно, существовала.

Аннексия Кракова в конечном счете привела не к сближению, а разъединению трех «восточных» держав. Николай I был раздосадован осторожной, неспешной политической манерой Меттерниха, его склонностью к юридической казуистике. Меттерних же не мог не испытывать раздражения из-за постоянного давления Николая I. Ему трудно было ощущать себя не лидером, а ведомым. Еще больше оснований для недовольства было у пруссаков, которые ничего не приобретали, а только теряли, как в политическом, так и экономическом плане. О том, что был создан прецедент на будущее в смысле объединения Германии под прусской эгидой, Фридрих Вильгельм IV и представить еще не мог.

Взаимное раздражение всех монархов усугубило разъединительные тенденции в консервативном альянсе. Осенью 1847 г. Николай I сказал прусскому королю, что тесному союзу трех восточных держав пришел конец. У Австрии нет хозяина; она подобна изношенному механизму и ей угрожает распад. Пруссия избрала обособленный от России путь. В Российской империи Николай I видел единственное государство, твердо придерживающееся принципов прошлого.