Избранные труды по русской литературе и филологии

Переход в ПЧ от зерна к хлебу и идея противопоставления их также связываются с указанным для ЛССТ новозаветным источником, где фигурируют «промежуточные» обозначения закваска и тесто: «Разве не знаете, что малая закваска квасит все тесто? Итак, очистите старую закваску, чтобы быть вам новым тестом, так как вы бесквасны, ибо Пасха наша, Христос, заклан за нас. Посему станем праздновать не со старою закваскою, не с закваскою порока и лукавства, но с опресноками чистоты и истины» (I Кор 5, 6–8; здесь варьируется тема Матф. 13, 33; 16, 6–12; Мар. 8, 15–21; Лук. 12, 1; 13, 20–21). Можно предположить, что в этом метафорическом ряду поэт сделал «следующий» шаг: тесто – хлеб, ориентируясь на такие новозаветные обозначения, как хлеб Божий, хлеб жизни (Ин. 6, 32–58)[855], и тоже секуляризуя их.

В ПЧ отношение хлеб – зерно в определенной степени аналогично отношению новое тесто – старая закваска (ср. также евангельское противопоставление пшеница – плевелы или, как в Матф. 13, 38, доброе семя – плевелы). «Пороку и лукавству» соответствует в ПЧ «всякий мессианизм» (следствием которого является распад Европы на зерно), «чистоте и истине» – «чувство Европы» (которое должно дать новый хлеб), а пасхе – «древний эллинский миф».

Но, конечно, недостаточно только констатировать в ПЧ обычное для европейской литературы использование христианской символики в светской функции и в преобразованном виде, поскольку Мандельштам высказал в СК свое особое понимание русской пореволюционной секуляризации. На нем надо остановиться, эксплицируя значение (3), – это прольет дополнительный свет и на значение хлеба в ПЧ.

Поэт был убежден, что новое государство предоставило культуре автономию, и этот ее автономный статус описывал в СК следующим образом: «Да, старый мир – „не от мира сего“, но он жив более чем когда-либо. Культура стала церковью. Произошло отделение церкви-культуры от государства». Из этой сакрализации культуры вытекает, что «теперь всякий культурный человек – христианин». В плане приведенных наблюдений замечательно, что «церковь-культура» сакрализует еду и снимает – это семантически ключевой пункт, в котором поэт близко следует христианской символике и варьирует ее, – различие между физической и духовной пищей (голодом). Хлеб выступает в СК, как и в ПЧ, в качестве сквозного символа[856]. В начале СК он фигурирует наряду с другой пищей, но только хлеб здесь, во-первых, соположен со словом и, во-вторых, снабжен особыми предикатами: в «церкви-культуре» «и слово плоть, и простой хлеб – веселье и тайна». «Слово-плоть» – цитата из Ин. 1, 14, но и остальные новозаветные коннотаты достаточно явственны: тайна – насыщение пяти тысяч пятью хлебами и четырех тысяч семью хлебами; веселье связывается с пищей, преломлением хлеба, плодородием (Деян. 2, 46; 14, 16–17) – и победой одухотворенной плоти над смертью. Хлеб и тайна ведут, конечно, к таинству причащения, которое в стихотворении, ему посвященном (ВД), описывается именно как «веселье». Далее в СК и выявляется связь хлеба – и слова – с евхаристией: «Слово – плоть и хлеб. Оно разделяет участь хлеба и плоти: страдание». Тем самым выявляется и то, что нейтрализация противопоставления физической и духовной пищи перенесена в «церковь-культуру» из евхаристии. В этом евхаристическом плане, неожиданно пересекающемся в СК с Державиным, мыслится голод – физический (ср. произносимую в определенный момент обряда причащения молитву о даровании хлеба насущного) и культурный – и слово как спасение: «Люди голодны. Еще голоднее государство. Но есть нечто более голодное: время. Время хочет пожрать государство. Как трубный глас звучит угроза, нацарапанная Державиным на грифельной доске. Кто поднимет слово и покажет его времени, как священник евхаристию, – будет вторым Иисусом Навином»[857]. Здесь слово, которое должно осенить начало «нового мира», понято по аналогии с евангельским толкованием Слова, которое было в начале, и Слова как благой вести. Появление Иисуса Навина (через Державина) рядом с евхаристией надо считать проявлением «церковно-культурной» свободы сочетания различных традиций взамен прежней иерархии.