Письма с Первой мировой (1914–1917)

Свершилось! Сподобил Господь! Наша родина без цепей! Когда я третьего дня еще в С[лободзиа]-К[орни] узнал эту новость и читал первые известия и манифесты, у меня голос дрожал, а в глазах стояли слезы. А потом как-то невольно начал креститься, первый раз в жизни, ища внешнего выражения для охватившего меня глубокого чувства.

Шурочка, милая моя, что сказать, что думать, когда в душе всё ликует, когда всецело доминирует чувство?! Как долго мы этого ждали, как напряженно! Уезжая из Москвы, я был убежден, – и высказал это тебе, – в неизбежности случившегося теперь, слишком глубоко расстроены были все стороны тыловой жизни. Здесь же, втянувшись в наши будни, я снова перестал верить, я изверился… В особенности, когда Милюков обратился накануне открытия сессии Думы со своим горячим призывом к тишине и спокойствию…

Только речь Керенского, произнесенная 15 февраля, произвела на меня большое впечатление, и на него одного я возлагал еще некоторые надежды.

И сейчас я его считаю, бесспорно, самой яркой, интересной и надежной личностью в новом кабинете. Мое мнение о Милюкове ты знаешь. В остальном же, как мне кажется, трудно было бы выбрать более достойных и дельных людей. Тут все на своих местах. Только Терещенко[423] для меня terra incognita.

О последовательности и ходе событий мы тут еще почти ничего не знаем. Имеем манифесты, которые прочитаны войскам с комментариями начальников частей. Прием они встретили хороший, но в общем сдержанный, – гражданин еще не проснулся, свобода дается не сразу. Горячий прием они встретили среди громадного большинства офицеров, особенно среди артиллеристов. Хотя есть единичные экземпляры, которые относятся сдержанно или выжидательно, особенно среди стариков. Я знаю только о двух случаях, когда новый порядок не был признан абсолютно, без оговорок: старый полковник, навзрыд проплакавший всю ночь от горечи, и один из офицеров нашего штаба, заговоривший о баррикадах и неподчинении «всяким там жидам», однако тотчас же сокращенный в своих порывах вескими словами командира корпуса.

«Народ молчит» пока, как всегда; не высказывается определенно. Но общее сочувствие, несомненно, на стороне нового порядка. Как мне сейчас хочется быть в Москве, с тобой, ближе к событиям! Хотя бы газеты получить поскорее!

У меня сейчас только одна мысль, около которой всё вертится, ни о чем другом думать не могу. И меня оскорбляет и возмущает, когда я вижу сравнительно мало сознательное отношение к происходящему даже среди врачей (конечно, не Серг. Мих., Серг. Гавр, и Ал. Авкс.). Я не понимаю, как сейчас можно говорить и интересоваться будничным, обычным, или говорить о важном, великом легкомысленным тоном или просто детским лепетом. И еще раз убедился, какое это растяжимое понятие «интеллигенция». Нет ничего удивительного, что столько времени понадобилось, пока люди, наконец, «раскачались». Но и раскачивали же здорово! Мертвые проснулись.