Избранные труды по русской литературе и филологии

Активный период пореволюционной поэтической идеологии закончился у Мандельштама в начале 1923 г., с опубликованием статей «Революционер в театре» (об Э. Толлере)[847] и «Гуманизм и современность». Прекращаются интерпретации революционной эпохи и «нового мира». «Шум времени» (лето 1923 г.) написан в отвлечении от них, и в книге можно найти объяснение этому: «Революция – сама и жизнь и смерть, и терпеть не может, когда при ней судачат о жизни и смерти[848]. У нее пересохшее от жажды горло, но она не примет ни одной капли влаги из чужих рук» (ср. в очерке о похоронах Ленина о его «воспаленном лбе»). Через пять лет в ответе на анкету газеты «Читатель и писатель» он скажет уже прямо о себе: «Чувствую себя должником революции, но приношу ей дары, в которых она пока что не нуждается». Но в течение этих пяти лет он пытается приносить и те дары, которые могли ей пригодиться. Так, статья о Барбье соединяет филологию с ориентацией на социального заказчика. Публикации конца 1923 г. в «Огоньке» – «Первая международная крестьянская конференция» и интервью с еще неведомым миру коминтерновцем Хо Ши Мином – дальнейшие шаги в том же направлении. Приятие революции произошло ранее и навсегда – теперь требовалось принять современность и литературный быт. По-видимому, в плане внутренней биографии журналистская работа – а Мандельштам написал еще ряд путевых и бытовых очерков – мотивировалась в духе «Пшеницы человеческой» как участие в устроении «вселенского очага», в постполитической, «эллинизированной», «домашней» и близкой к природе экономике, т. е. как такой слой культурного труда, который в «существенной культурно-экономической жизни» наиболее близок к хозяйству, к «вещественному миру» и его людям. В конечном счете это тот «физический труд», которому русская интеллигенция приписывала абсолютное нравственное значение на своем пути к «судии-народу».