Избранные труды по русской литературе и филологии

В совокупности представлений Мандельштама о «новом мире» есть одна особая область. Уже в «Государстве и ритме» он констатирует – с неудовольствием примиряясь с объективным фактором – «антифилологический характер нашей эпохи», отличающий ее от «первого ренессанса». Мысль, которая может показаться только цеховой оговоркой, на самом деле принципиальна, как социальный диагноз поэта, вклинивающийся в им же рисуемую утопию: революционное действие третирует слово, вербальную рефлексию как таковую и предписывает им утилитарную роль. Ясно, что изменение роли слова воспринимается на фоне предреволюционного десятилетия (хотя поэт нигде не выступает «защитником прошлого») с его многообразием вербальной деятельности – от поэзии до думских прений, от газеты до религиозно-философских собраний. Вероятно, именно к этому кругу рефлексии следует отнести и молитву «за блаженное, бессмысленное слово» в стихотворении «В Петербурге мы сойдемся снова…».

В рассмотренной выше статье 1921 г. «церковь-культура» органически связана со словом, тогда как государство воплощает «антифилологический характер эпохи». Именно на этой контроверзе строит Мандельштам свою позицию: «Сострадание к государству, отрицающему слово, – общественный путь и подвиг современного поэта». Здесь – продолжение той высокой идиллии, которая была задана притчей об Овидии и «чужих людях». Теперь «чужим людям», сострадающим Овидию, сострадает поэт. В силу причастности слову и культуре он способен понять и связать старый и новый миры (тема стихотворения «Век»: «Узловатых дней колена / Нужно флейтою связать»). Сразу вслед за цитированной фразой в статье приведена вторая строфа «Сумерек свободы» (с «народным вождем», слезы которого отвечают Овидиевым слезам прощания со старым Градом), – таким образом, Мандельштам дает отчетливую автоинтерпретацию, сочетающую понимание революционного государства как врага слова и императив жертвы («путь и подвиг») во имя ценностей «нового мира», которые поэт должен обогатить словом и культурой[844]. Свободу слова в традиционном смысле он здесь должен был и – в силу приятия этих ценностей – согласен был обойти, оставив ее в «потерянном рае сборщиков голосов». Но он же, заговорив о «филологическом предательстве», совершенном революционной эпохой («Государство и ритм»), а с другой стороны, о том, что «в жизни слова наступила героическая эра» («Слово и культура»), едва ли не единственный указал на более глубокий феномен, лишь впоследствии, по мере развития тоталитарных обществ, осознанный как наступление государственной идеологии на язык, внедрение «новоречи» – и потребовавший противодействия.