Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Итак, в середине 1922 г. для Мандельштама нет разрыва между христианством и революцией, между ее этикой и «вселенским добром», напротив – он стремится установить между ними эквивалентность через ряд посредствующих построений, культурологических и чисто поэтических, какова хлебная («хозяйственная») символика в «Люблю под сводами…», соотнесенная с «экономикой» в «Пшенице человеческой». Однако интерпретирующая способность посредствующих «церковно-культурных» построений 1921–1922 гг. была тогда же исчерпана. Весь христианский массив переходит на положение глубинного культурного слоя, не получающего прямого (текстуального) выражения. Но поиски культурно-исторических ресурсов в секулярном, гуманистическом направлении продолжились в статьях «Девятнадцатый век» и «Гуманизм и современность», опубликованных в течение примерно полугода после «Пшеницы человеческой» и второй редакции «Люблю под сводами…».
Первая из этих статей уделяет XVIII веку не меньше внимания, чем XIX. Несколько, казалось бы, неожиданный в идеологическом плане интерес к XVIII столетию после характерного для поры «Камня» предпочтения Средних веков связан с достаточно очевидными после всего сказанного обстоятельствами. Прежде всего, естественным образом нужна была аналогия с Великой французской революцией, потребовалось сопоставление: «союз ума и фурий» тогда и теперь. Во-вторых, XVIII столетие – эпоха «обмирщения человеческой мысли и деятельности», и Мандельштам (уже кратко обращавшийся в «Слове и культуре» к сравнению секуляризаций, произведенных двумя революциями) говорит о жестокой борьбе внутри французской культуры: «агрессивная потребность века» уничтожает «источник света, исторически им унаследованный», – обмирщенная Европа вступает в новую культурную эпоху. По примеру неоднократно цитированного в статье Пушкина поэт стремится смотреть объективным оком Шекспира на трагедию, действующими лицами которой выступают Церковь (литургия) и Просвещение (обмирщение), но в более широком контексте пореволюционной внутренней биографии эти его размышления представляются и рефлексией вокруг покидаемой им самим пограничной позиции «церкви-культуры». Одна деталь может указывать на колебания: слишком неравновелики метафоры, относящиеся к церкви: «источник света», «центр» – и «заноза в теле восемнадцатого века». Не спроецирована ли последняя на XX век и не описывает ли она собственные отношения поэта с христианством в момент отхода в гуманизм?
В-третьих, то, что Мандельштам предлагает взять у XVIII века, мыслится, по-видимому, как нечто соответствующее ситуации, обрисованной в «Пшенице человеческой». Это в отличие от «Слова и культуры» не «идите и берите» из «всех времен, всех культур», а уже определенный выбор, упрощенно говоря, – попытка конкретизировать культурную часть формулы «существенной культурно-экономической жизни»: «столь высокомерно осмеянный наивный материализм, схематический разум, дух целесообразности»[839].
Мандельштамовские трактовки революции и «нового мира» были в то же время адаптацией к революционной идеологии. Как уже упоминалось, происходило формирование некоторой общей сферы ценностей. В статье очень нагляден процесс отбора, сочетания и отталкивания идеологем. Ставка на наследие Просвещения, на материализм (хотя бы подозрительно «наивный» – ср. о наивной поэзии в «Слове и культуре») была очевидным приближением к революционной идеологии, ее философским и историческим истокам; образовывалось общее идейное пространство, чего не могло быть при «церковно-культурных» поисках. Еще более существенная, т. к. более определенная и актуальная, общность следовала из отрицания эволюции, «буржуазной религии прогресса», чему противопоставлялась насквозь «диалектическая, живая борьба сил». Однако фронтальная атака поэта на XIX век уже ограничивала общность, выявляя непредсказуемый «анархо-эстетический» характер его историософских рассуждений, где ни малейшим намеком не обозначены ни Маркс, ни рабочее движение, ничего из той «борьбы сил», которая подготовила потрясения начала XX столетия. Но, конечно, самое важное ограничение относилось к пониманию будущего: Мандельштам впервые предупреждает об опасностях, корректируя таким образом исторический оптимизм, который он стремился разделить с революцией. Одновременно меняется семантика «древности», с помощью которой строились оптимистические интерпретации «нового мира». Вместо «своих» Эллады и первохристианства возникает видение «чужих» миров – «чрезвычайно отдаленных монументальных культур, быть может египетской и ассирийской». С ними поэт ассоциирует обе названные им опасности – жестокость и иррациональность, контрастирующие с добром, «домашностью», разумностью Европы. В концовке статьи эта противоположность дана как контраст тьмы и света: будущее отбрасывает на современность зловещую тень, «подобно каменному храму чужого бога», а спасительный разум энциклопедистов уподоблен «священному огню Прометея». Отсюда понятно, что призыв «европеизировать и гуманизировать двадцатое столетие» – не просто вариация высказанного в «Пшенице…»: Мандельштам указывает необходимое условие, без выполнения которого «существенная культурно-экономическая жизнь» не может состояться. Между тем четырьмя годами ранее в «Государстве и ритме» была высказана уверенность в простом тождестве идей революции и гуманизма («те же идеи») – теперь, когда она не получила подтверждения, поэт подходит к этой теме заново и в иной модальности.
839
Ср. в ином контексте о том, что «пореволюционная Россия явно ближе к XVIII веку, чем к ХIХ» (с упоминанием, как и у Мандельштама, ломоносовского «Рассуждения о пользе стекла»): Федотов Г. П. Полн. собр. статей. Т. 4: Защита России. Париж, 1988. С. 88.