Избранные труды по русской литературе и филологии

Здесь – центр представлений поэта о «новом мире» и ядро утопической картины мира. Отсюда прекрасно объясняется «Актер и рабочий»: персонажи предстают олицетворениями двух поприщ постполитической «существенной» жизни. Но и в «Слове и культуре» отношения «Овидий – варвары», «церковь-культура – революционное государство» оказываются только более сложными и изощренными вариантами того же «культурно-экономического» представления. И поскольку революция лишь похожа на катастрофу, а в своей истинной телеологии устраняет катастрофичность исторической жизни вместе с политикой, постольку открывается мыслительная возможность, отнеся «насилие и злобу», «слепоту и муки раздора» к сфере эмпирии, оставить неприкосновенной сферу ценностей, отчасти так или иначе общих у поэта с революционной идеологией, отчасти воспринятых им у нее, отчасти возникших как результат идейного обмена и скрещения, – его статьи как раз и выявляют процесс такого обмена и комбинирования идеологем.

В 1914 г. Мандельштам противопоставлял Чаадаева «славянской мечте» (был упомянут и Л. Толстой) об упразднении «земных и небесных иерархий». В «Пшенице…», прокламирующей европеизм, он, по-видимому, склоняется – и это кажется очередным его парадоксом – к «славянской мечте»: в постполитической Европе «мешок с зерном сейчас монументальней готики», а мы помним, сколь социальна была для него готика. Однако дело обстоит несколько сложнее – «упразднение иерархий» окрашено эллинистически, и далеко не только отсылкой к мифу о похищении Европы, но и в смысле известных пассажей в эссе «О природе слова», опубликованном отдельным изданием тогда же, летом 1922 г.; следует опять-таки учесть, что под названием «О внутреннем эллинизме в русской литературе» оно появилось и в Литературном приложении к «Накануне» от 10 июня 1922 г. (т. е. почти одновременно с «Пшеницей…»). Набросанный поэтом очерк «домашнего эллинизма» как некой простейшей древней и вечной (онтологической и эстетизированной через Анненского, о котором идет речь в этом месте эссе) основы человеческого общежития и очага-дома (близко к «Философии хозяйства» С. Н. Булгакова он говорит об «очеловечении окружающего мира», «приобщении» предмета к человеку и т. д.), несомненно, родствен представлению о «существенной культурно-экономической жизни». А именно устройством «вселенского очага» должны заняться Европа и Россия после потрясений, обесценивших политику и социальную иерархию. В рамках этого понимания происходит знаменательная встреча: свой индивидуальный и лирический, акмеистического происхождения «домашний эллинизм» Мандельштам удивительным образом сочетает с марксистскими понятиями и терминами, знакомыми, как известно из «Шума времени», еще со школьных лет, а сейчас хлынувшими в язык и заполнившими идеологический фон, на котором поэт вычерчивает собственный рисунок. То, что можно было бы назвать идеологическими омонимами, он делает идеологическими синонимами. Вот как выглядит это в «Пшенице…»: «…Благословенна экономика с ее пафосом всемирной домашности, благословен кремневый топор классовой борьбы, все, что поглощено великой заботой об устроении мирового хозяйства <…> всяческая тревога за вселенский очаг. Добро в значении этическом и добро в значении хозяйственном <…> сейчас одно и то же».