Избранные труды по русской литературе и филологии

Здесь снова прямая, хотя и не явная, связь с «Пушкиным и Скрябиным», с теми фрагментами, где поэт стремился перевести христианское понимание смерти в культурно-исторический план: «Христианский мир – организм, живое тело. Ткани нашего мира обновляются смертью. Приходится бороться с варварством новой жизни, потому что в ней, цветущей, не побеждена смерть!» По-видимому, взаимодействие «церкви-культуры» и варваров – «чужих людей» (опекавших Овидия, как рассказывает Старый цыган в пушкинской поэме, и ставших у Мандельштама образом русского революционного государства) и должно было обеспечить метаморфозу преображения старого мира.

Но в «Пушкине и Скрябине» поэтическая культурология жизни-смерти тесно увязывала христианское и античное: «Эллинство, оплодотворенное смертью, и есть христианство. <…> вся наша культура выросла из этого семени, мы ведем летоисчисление с того момента, как его приняла земля Эллады»; в этом же смысле говорится о «глубоком перевороте, превратившем Элладу в Европу». Поэтому вполне понятно, что, интерпретируя переворот российский в духе того же постулата о неиссякаемости христианской культуры и победе ее над временем, Мандельштам стремится продолжить и эллинскую линию своей рефлексии. Как мы видели, он сделал это в «Государстве и ритме», но сочетал там эллинское не с христианским, а с гуманистическим, ренессансным началом. «Церковь-культура» в статье 1921 г. сочетает христианство и гуманизм, и примерно тогда же создана первая редакция «Люблю под сводами седыя тишины…». Спустя год возникает диада текстов, возобновляющая соотнесенность всех трех культурно-исторических линий: вторая редакция стихотворения и статья «Пшеница человеческая», опубликованные в одной и той же газете в течение около десятка дней. Пара очень наглядна: стихи (Литературное приложение к «Накануне». 1922. 28 мая) о «зернохранилищах вселенского добра и ригах Нового Завета» – и статья (Накануне. 1922. 7 июня) о «человеческой пшенице», Европе – амбаре человеческого зерна, о помоле и духовой печи истории. Стихотворение, как мы говорили, было одой христианству, статья – благодаря использованию тех же хлебных метафор, но вне религиозной тематики и семантики – предлагалась в качестве секуляризованного текста[837]. Стихотворение кончается зерном веры, статья – зерном памяти об эллинском мифе. К этому мифу о похищении Зевсом Европы поэт символически возводит европейское культурное единство, которое после потрясений мировой войны и русской революции должно быть воссоздано и заново осмыслено. Хранителем «чувства Европы» Мандельштам делает Россию – вслед за Достоевским и, вероятно, в связи со своим давним увлечением Чаадаевым (называя в статье другие имена – Карамзина, Тютчева, Герцена). Отсюда следует, что и пореволюционную «церковь-культуру» он вписывал в Европу – так же как акмеистически понятое «блаженное наследство», но с большей идеологизацией.