Избранные труды по русской литературе и филологии

Если продолжить беглое сравнение с Блоком и вспомнить начальную главку его «Исповеди язычника», то легко увидеть два противоположных подхода (контраст тем более показателен, что Мандельштам не мог тогда знать незаконченной «Исповеди», опубликованной только в 1923 г.). Для Блока «русской церкви больше нет», и само сочетание «петербургская весна 1918 года и Великий пост», замечает он, может прийти только в обывательскую голову. Мандельштам как раз перед Пасхой 1918 г. публикует стихи о Тихоне, а спустя три года пишет строфу о «великопостной седмице» и Великой пятнице («широкий вынос плащаницы»)[828]. Блок описывает храм, ставший «продолжением улицы. Двери открыты, посредине лежит мертвый Христос» (ср., конечно, формулу Ницше «Бог умер»), вокруг – «торгующие и продающие Христа»; служба – «звероголосование нестриженых и озабоченных наживой людей». Мандельштамовская ода 1921 г. опровергает Блока, не подозревая об этом.

Восхищавшая Мандельштама в Ахматовой и недоступная ему «религиозная простота» выразилась у Блока негативно – в национально-органичном кощунстве, иконоборчестве; он сам комментирует это: «Но я – русский, а русские всегда ведь думают о церкви; мало кто совершенно равнодушен к ней; одни ее очень ненавидят, а другие любят; то и другое с болью». Судя по оде 1921 г., Мандельштаму русская церковь оставалась настолько близка, насколько он подошел к ней накануне революции. Дистанция же, отделявшая поэта от церкви, облегчала глубоко свойственный ему синтезирующий ход мысли. Он, во-первых, объединяет, как и в оде 1919 г., ветхозаветное и новозаветное начала[829]; во-вторых, как в паре «Айя-София» – «Notre Dame», восточное и западное христианство стоят в едином ряду, и в отличие от нее не только культурно-историческом, но главным образом религиозном; другими словами, Мандельштам держится общехристианского взгляда, как было в «Пушкине и Скрябине»[830]. И в-третьих, этот его, условно говоря, экуменизм обращен теперь к революции. Русская революция и христианство мыслятся как духовно и исторически соотносимые феномены: «свободен раб» – «И сохранилось <…> / Зерно глубокой, полной веры»[831]. По-видимому, источники свободы здесь – и христианство, и революция[832], что переводит проблему «сумерек свободы» в иную плоскость. Это и нечто в корне иное, чем «неосвященный мир» начала гражданской войны в стихах о патриархе Тихоне. И если в очерке «Шуба» (опубликован в уже упоминавшейся ростовской газете «Советский Юг» 1 февраля 1922 г.), где автор прямо отождествляет себя со «всей советской Россией», мелькает поп в несколько блоковском освещении, а впрочем, фольклоризованный и напоминающий персонаж пушкинской сказки, то спустя полгода Мандельштам печатает в «Накануне» новую редакцию оды 1921 г., где первые пять строк, полностью измененные, и последующие до конца второй строфы управляются анафорическими «Люблю… (молебнов, панихид блужданье… отпеванье… Священника… шаг… вынос плащаницы…)». Трудно удержаться от предположения о том, что толчком к этому бросающемуся в глаза изменению могла быть кампания властей по изъятию церковных ценностей[833] (тогда перед нами случай, аналогичный публикации второй редакции «Кассандре»).