Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Статья пронизана христианскими реминисценциями; в центре ее – представление, согласно которому после революции «культура стала церковью» и в этом смысле «всякий культурный человек – христианин». Так разрешалась коллизия религиозной и светской культуры, христианства и гуманизма. «Наконец мы обрели внутреннюю свободу, настоящее внутреннее веселье», – здесь несомненна связь как со статьей о Чаадаеве (где и появляется понятие нравственной, или внутренней свободы, трактуемой в качестве специфического феномена русской духовности), так и с акцентированной в «Пушкине и Скрябине» мыслью о том, что культура отпущена христианством «на свободу для игры, для духовного веселья» (ср. «игру» в «Актере и рабочем»). В статье 1914 г. внутренняя свобода понята (в соответствии с чаадаевским сюжетом) как свобода выбора – теперь, по-видимому, также предполагается выбор в отношении революции, что и является условием обретения «настоящего внутреннего веселья». Таким образом, как и в оде того же 1921 г., выход из «сумерек свободы» видится поэту на путях христианско-революционного синтеза. При этом Мандельштам стремится обозначить и контуры свободы внешней, независимого положения культуры в пореволюционном мире: «…Намечается и органический тип новых взаимоотношений, связывающий государство с культурой наподобие того, как удельные князья были связаны с монастырями». (Важная автореминисценция – ср. апологию средневекового общества в статье о Вийоне, в «Утре акмеизма».) Поэт идет еще дальше: «Внеположность государства по отношению к культурным ценностям ставит его в полную зависимость от культуры». Если сравнение с монастырями прямо следует из представления о «церкви-культуре», то и сравнение с князьями возможно лишь в том случае, если новые секулярные властители признаются принадлежащими (так или иначе, хотя бы только в конечном счете) к той же христианской по происхождению культуре. Это вполне соответствует представлению о революционном Вифлееме. Таким образом, и «церковь-культура»[834] не целиком собственно христианская, и революционное государство не вполне ахристианское.
Этот баланс резко отличен от гуманистического монизма в рассмотренной статье 1918 г. Сверх того, идиллия «Слова и культуры» отлична от утопии «Государства и ритма» тем, что «наша молодая монистическая культура» мыслится здесь далеко не столь цельной – она распадается на собственно культуру, которая не молода, и государство, для которого она не является в полной мере «нашей». На этом несовпадении и основываются претензии и надежды Мандельштама: государство будет нуждаться в культурной экспертизе. Но и люди культуры должны проникнуться революцией (в этом пункте у Мандельштама начала 20‐х гг. нет расхождений с блоковским призывом 1918 г. «слушайте Революцию» – расхождения касаются самой культуры, в обеих ее составляющих – христианской и гуманистической).
Революция оказывается у Мандельштама Пятидесятницей в освоении «блаженного наследства» (ср. ту же, но иначе использованную новозаветную реминисценцию в «Государстве и ритме»); «В священном исступлении поэты говорят на языке всех времен, всех культур. Нет ничего невозможного. Как комната умирающего открыта для всех, так дверь старого мира настежь распахнута перед толпой. Внезапно все стало достоянием общим. Идите и берите». Последняя фраза (ср. Деян. 2, 44–45; 4, 32–34), как и первая, ясно показывает, что поэт мыслил революционную эпоху по аналогии с апостольской[835], а поэтов и вообще членов «церкви-культуры» – как связующих собой новый мир и старый, который «уже не от мира сего»[836]. Эта формула, дважды употребленная в статье, описывает двойственный статус старой культуры: она умирает («комната умирающего») и она же бессмертна, «жива более чем когда-либо».
834
Выражение «церковь-культура» (в значении «культурно активная церковь») встречается у С. Н. Булгакова (см.: ТТЧ. С. 197) [см. наст. изд. С.383–384. – Сост.]. Отмечен также пассаж из «Крушения гуманизма», где Блок уподобляет культуру после революции «катакомбе, в которой первые христиане спасали свое духовное наследие» (Марголина С. Мировоззрение Осипа Мандельштама. Marburg; Lahn, 1989. С. 116). Более широкое значение для Мандельштама могли иметь идеи Ф. Ф. Зелинского о взаимодействии процессов сакрализации и секуляризации в эпоху эллинизма, о чем см.: Паперно И. О природе поэтического слова: Богословские источники спора Мандельштама с символизмом // Литературное обозрение. 1991. № 1. Ср.: Taranovsky К. Op. cit. P. 146, n. 4.
835
Ср. о борьбе большевистского и антибольшевистского апокалипсисов (в одном происходящее интерпретировалось как конец и новое начало, в другом – как конец), которая «определяла собою и внешний быт и внутренний смысл эпохи»: Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990. Т. 2. С. 203–204. На этих и соседних страницах многое напрашивается на сравнение с Мандельштамом «Сумерек свободы» и статей начала 20‐х гг., например: «По всей линии разрушающейся цивилизации новый советский быт почти вплотную придвигался к бытию. <…> Сквозь внешнюю оболочку вещей всюду видимо проступали заложенные в них первоидеи. Насаждая грубый материалистический марксизм, большевики, вопреки своей воле, возрождали платонизм <…>» (с. 204–205).
836
В этом плане выделяется тот абзац в «Шубе», где, рассказывая об обитателях знаменитого Дома искусств, Мандельштам набрасывает полуидеальную, полушаржированную фигуру Мариэтты Шагинян, которая, законно представляя культуру в ее теперешнем «церковном» статусе, в то же время честно принимает революционные новации. Она, «со своей монашеской глухотой, не от мира сего, вернее не от нашего петербургского мира. Ее засмеяли, когда она, единственная из всего населения Дома искусств, вышла на чистку снега, скромную трудовую повинность, возложенную на нас советской властью и встреченную, конечно, снобическим саботажем».