Избранные труды по русской литературе и филологии

Это подводит нас к стихотворению «Где ночь бросает якоря…». Опубликованное лишь в 1970 г. в русской зарубежной печати, оно сначала было воспринято как антибольшевистское; того же мнения была Н. Я. Мандельштам. Однако значительно более убедительным выглядит прочтение, согласно которому стихотворение направлено против белых и стоит в ряду многочисленных поэтических текстов, говорящих о революции в евангельских символах[824]. Вместо более или менее отдаленных аллюзий здесь выдвинуто прямое уподобление революции – рождению Христа (хотя один член уподобления опущен, из‐за чего и возникли разные прочтения). Инвективы обращены теперь в сторону, обратную той, куда они направлялись в конце 1917 г. «Вам чужд и странен Вифлеем / И яслей вы не увидали», – подобный упрек по адресу заведомых атеистов был бы бессодержателен и приобретает смысл, будучи адресован тем, кого автор считает плохими христианами. Мандельштамовское уподобление вполне сравнимо с появлением Христа во главе красногвардейцев в поэме Блока.

Но Блок, как известно, пришел к мысли, что Христос «идет с ними, а надо, чтобы шел Другой»; вопрос об отношении к христианству для него решен: «Религия – грязь (попы и пр.)»[825]. Мандельштамом в годы «мук раздора», кроме упомянутых стихотворений – о патриархе Тихоне и крымского, были созданы две оды христианству, относящиеся к числу сочинений, наиболее значительных в масштабе всей его поэзии, – «В хрустальном омуте какая крутизна!» (1919) и «Люблю под сводами седыя тишины…» (1921) (в первой редакции, вошедшей в «Tristia», – «Исакий под фатой молочной белизны…»[826]). Приятие революции, таким образом, не прервало и не только продолжило, но даже усилило христианскую линию его идеологической биографии. При этом, с одной стороны, он стремится резко сблизить христианство и революцию, как в «Где ночь бросает якоря…», а с другой стороны, дает в одах гармонизированное решение христианской темы, либо вообще не связывая ее с современностью, либо связывая, но так, чтобы ценностно-сакральный строй оставался самодовлеющим. Это очень наглядно в «Люблю под сводами седыя тишины…», где тянущийся из мира в храм «несчастья волчий след» как бы обрывается на ступенях собора, не колебля того, что пребывает и происходит внутри, хотя голос иерея «сирый», а порфиры «одичалые»[827].