Избранные труды по русской литературе и филологии

Значение гармонических, одушевленных общей идеей, всенародных ритмических выступлений бесконечно велико для творчества будущей истории. До сих пор история творилась бессознательно в муках случайностей и слепой борьбы. Сознательное творчество истории, ее рождение из праздника, как изъявление творческой воли народа, отныне непререкаемое право человечества. В будущем обществе социальная игра займет место социальных противоречий и явится тем ферментом, тем бродильным началом, которое обеспечивает органическое цветение культуры.

Так «блаженное наследство» в революционном контексте ведет уже за пределы акмеистически мыслимого культурного мира – к жизнетворчеству. В этом ключе надо понимать и следующие утверждения, отнюдь не педагогические, а идеологические: «Школа идет впереди жизни. Школа лепит жизнь по своему образу и подобию».

В общем же перед нами характернейшее, особенно для первого пореволюционного десятилетия, явление эстетизированной утопии: не только вера или готовность поверить в относительно близкое устроение и гармонизацию социальной жизни через революцию, но и стремление вложить в проекты этого устроения собственный потенциал художника, собственную «игру». Ведь в основе гиперболизации и символизации скромного дела ритмической гимнастики лежит то, что ритм есть основополагающий феномен поэтической речи. В сущности, поэт не столько даже гиперболизирует тему статьи, сколько идеологизирует основную категорию своего искусства: «Революция победила своим ритмом[821]. Он сошел как огненный язык на ее голову» (во второй фразе – важная в секулярном контексте отсылка к новозаветному повествованию о сошествии Св. Духа на апостолов; в дальнейшем христианские аллюзии в осмыслении революции будут продолжены и развернуты). В цитированных фразах, несомненно, мыслится тот мировой ритм, о котором говорилось в манифесте Гумилева (см. выше), но здесь же и метонимическая автохарактеристика поэта (ср. его «Автопортрет») – включение себя самого в революцию.

Итак, хотя конкретного материала «внешней» биографии революционных лет накоплено пока недостаточно, схема биографии «внутренней» вырисовывается. Если «Сумерки свободы» еще могут оставлять сомнения относительно переориентации поэта, то статья их устраняет. Однако публикация второй редакции стихотворения «Кассандре» (Свободный час. 1919. № 1)[822] показывает, что линия изменений не была прямой. Время возникновения и обстоятельства опубликования этой редакции неизвестны: строго говоря, второй ее можно называть только условно. Но появление ее в печати через год после опубликования стихотворения в «Воле народа» и через полгода после «Гимна» является важным фактом в отношениях поэта с революцией и делает правомерным рассмотрение этого текста именно как последующего из двух. Значимы не только воспроизведение «политических» строф (2-й и 5-й), но и активизация и усложнение позиции «я» (оставляем в стороне композиционные перемены). Строка «Я полюбил тебя, безрукая победа» носит характер трагической автоиронии, возможно уже подразумевающей новое (заявленное в «Гимне») отношение поэта к революции. Еще более усложняет картину последняя строфа, где смятение и вопрос о «солнце Александра» переданы от героини, как было в первой редакции, субъекту речи (во всяком случае синтаксис строфы внушает именно такое прочтение). Фраза «Я больше не могу» прямо соотносится с признанием в любви к «безрукой победе» и противостоит ему. И аналогичное отношение устанавливается между всем стихотворением в этой редакции – и «Гимном». Если связывать столь заметный шаг к прежней позиции с реальными событиями, то естественно предположить, что стихотворение было напечатано (а может быть, и возникло в этой редакции) как ответ поэта на красный террор 1918 г.[823]