Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
Основной задачей идеологической биографии в первые годы после революции становится культурно-историческая интерпретация совершившегося. Этому посвящена значительная часть его прозы начала 20‐х гг. – статьи и «Шум времени». Но первым опытом такого рода была, по-видимому, статья «Государство и ритм» (о ритмической гимнастике в школе)[818]. На первый взгляд она может показаться сходной с тогдашними проектами левых деятелей искусств; точки соприкосновения, действительно, есть, и это само по себе важно. Однако вся статья проникнута стремлением найти нужное в прошлом культуры, в собственном духовном опыте – отбор и ревизия материала, производимые Мандельштамом, очень наглядны, тем более что тон решителен и «революционен».
Возмущавшийся в конце 1917 г. попранием свободы и закона, поэт теперь язвительно и автоиронически поминает их как «потерянный рай сборщиков голосов» – и отождествляет себя с «нашим молодым государством», с «нашей молодой монистической культурой» (или по меньшей мере близок к такому отождествлению). Столь же важно, что государство (революционная диктатура) и культура оказываются в одном ценностном ряду. Это представление в течение последующих семи десятков лет поддерживалось и государством, и людьми культуры, причем (если не говорить о собственно насилии) каждая сторона руководствовалась своими мотивами: государство стремилось сделать культуру государственной, а люди культуры надеялись, как Мандельштам в 1918 г., что государство станет культурным. Согласно статье, государство осуществляет «социальное воспитание», которое «подготовляет синтез человека и общества в коллективе». Намечается выход из неназванной здесь старой коллизии общественности – антиобщественности – индивидуализма. Упразднение этой коллизии основывается на вере в то, что революция поднимает общество из хаоса индивидуальных и групповых интересов и воль «до стройности органического бытия», или, другими словами, в то, что революция несет с собой непосредственное социальное осуществление духовных устремлений постдекадентства (включая соборность Вяч. Иванова). Тютчевская окраска противопоставления хаоса и строя прекрасно объясняется известной главой «Шума времени», где, вспоминая об отроческом увлечении марксизмом, – а мы уже говорили, что этот опыт должен был актуализироваться после революции, – Мандельштам именно уподобляет Маркса, Плеханова, Каутского Тютчеву как «источнику космической радости, подателю сильного и стройного мироощущения».
Подобное восприятие марксизма, а также та связь марксистских и религиозных увлечений, о которой сказано в письме Вл. Гиппиусу, далеко не столь индивидуальны и «поэтичны», как могут показаться, – скорее характерны для рубежа веков. И, что особенно важно для ретроспективного взгляда, эти свидетельства Мандельштама адекватно описывают роль марксизма в эпоху религиозно-философского подъема – роль, которую сейчас уже трудно представить. Не имея здесь возможности далеко отклоняться от основного изложения, приведем только характеристики Бердяева (сделанные в 1935 г.):
Русский духовный ренессанс имел несколько истоков. Как это ни странно на первый взгляд, но одним из его истоков был русский марксизм. <…> В нем обнаружилось большое культурное усложнение, в нем пробудились умственные и культурные интересы, чуждые старой русской интеллигенции. И прежде всего это обнаружилось в сфере философии. <…> Марксизм по своему характеру располагал к построению широких и целостных историософических концепций, в нем были сильны мессианские элементы. <…> Я убежден в том, что для некоторых, например для о. С. Булгакова, марксизм был своеобразной теологией и они вкладывали в него свои религиозные инстинкты[819].
В конце жизни Бердяев писал: «Я сейчас склонен думать, что одни и те же мотивы привели меня к революции и к религии»[820].
Духовный контекст, в котором явился марксизм в России, его способность удовлетворять «религиозные инстинкты», как и вообще характерная, повторим, для начала века, но забываемая на его исходе близость революционных и религиозных чувств и поведения, и, может быть, более всего широта и историософичность марксизма, о чем пишет Бердяев, – все это, уже пережитое в начале биографии, и сделало возможным для Мандельштама переписать тот портрет большевизма, который сложился сразу после октябрьского переворота. Самое же главное – это позволило ему начать поиски идеологической общности с «новым миром». Велись они в областях «блаженного наследства», минуя социально-политическую сферу, которую поэт, по-видимому, признал за победившей революцией. В этом смысле можно сказать, что поиски общей почвы с победителями, конструирование аналогий или даже генеалогии революции происходили на основе акмеистического понимания культуры.
818
Пути творчества. Харьков. 1920. № 6–7. Статья датируется 1918 г., когда Мандельштам служил в Наркомпросе. См.: Нерлер П. Осип Мандельштам в Наркомпросе в 1918–1919 годах // Вопросы литературы. 1989. № 9.
819
Бердяев Н. Собр. соч. Т. 3: Типы религиозной мысли в России. Париж, 1989. С. 687.
820
Бердяев Н. Собр. соч. Т. 1: Самопознание (опыт философской автобиографии). Париж, 1983. С. 129. Замечателен биографически-бытовой параллелизм, явствующий из воспоминаний Мандельштама и Бердяева о 90‐х гг. и поразительно ярко демонстрирующий социопсихологические сдвиги в совершенно разных слоях русского общества. Поэт вспоминает в «Шуме времени» детское отчуждение от еврейского быта. Бердяев так иллюстрирует свою внутреннюю революционность, «персоналистически-анархическую тенденцию»: «Я рано почувствовал разрыв с дворянским обществом, из которого вышел; мне все в нем было не мило и слишком многое возмущало. Когда я поступил в университет, это у меня доходило до того, что я более всего любил общество евреев, так как имел, по крайней мере, гарантию, что они не дворяне и не родственники. Когда ко мне приходил товарищ еврей, то моя мать задавала традиционный вопрос: „Est-се un monsieur ou ce n’est pas un monsieur?“ [Это приличный человек или нет? (франц.)] Я до такой степени терроризировал мою мать тем, чтобы она никогда не употребляла слова „жид“, что она даже не решалась говорить „еврей“ и говорила „эзреилит“» (Самопознание. С. 126). [Как следует из позднейшей авторской пометы (см. в наст. изд. заметку «От составителей» – с. 6, 1‐е прим.), этот пассаж должен был получить развитие: «К параллелизму маркс<истских> и рел<игиозных> устремлений – позднее в связи с Мережк<овским> и „Вехами“ дебатировалась опасность подмены хр<истианст>ва атеистич<еским> рев<олюционари>змом, трад<иционным> интеллигентским мировоззр<ение>м, к<отор>ое спекулятивно исп<ользуе>т вм<есто> Маркса Христа и наз <ывае>т это новым рел<игиозным> сознанием (см. Проскурина [В.Ю]. Течение Гольфстрема [: Михаил Гершензон, его жизнь и миф]. [СПб., 1998. С.] 133–4, 143)». – Сост.]