Избранные труды по русской литературе и филологии

Движение 1915–1916 гг. не привело к какому-то определенному итогу. Последнее, что мы знаем об этом этапе внутренней биографии поэта, – в конце 1916 г. он, согласно дневнику Каблукова, думал о переходе в православие[810].

Падение монархии должно было положить начало оживлению революционарного духовного опыта, который в дальнейшем становился все более актуальным, но вряд ли оказало глубокое влияние на личную идеологическую ситуацию в ее основных для середины 10‐х гг. аспектах – христианского устремления и «русского выбора». Косвенным образом можно заключить, что революция во всяком случае не была воспринята Мандельштамом отрицательно. В этой связи следует учесть стихотворение «Дворцовая площадь» (1913), исключенное цензурой из второго «Камня». Оно плохо поддается «идеологизированному» чтению, но по меньшей мере показывает, что «русский выбор», осененный «тенями государей» в «Заснула чернь…», не был равнозначен монархическому прозелитизму. Опубликование же «Дворцовой площади» весной 1917 г. не могло бы состояться, если бы поэт воспринял революцию в негативном свете (поскольку после падения «двуглавого орла» строфа о нем должна была читаться только как враждебная империи). Примерно то же надо сказать о записи от 25 июля 1917 г. в дневнике Каблукова, огорченно включившего – вряд ли справедливо – «моего Мандельштама» в число поэтов, которые быстро изменили ориентацию после февраля.

Недостаток точных данных может быть гипотетически восполнен – с учетом погрешности из‐за хронологического разрыва – позднейшей статьей «Кровавая мистерия 9-го января» (опубл.: Советский Юг. Ростов-на-Дону, 1922. 22 янв.). Она относится ко времени, когда поэт уже решительно солидаризировался с «новым миром», но, учитывая приведенные косвенные соображения и ранний революционарный опыт, допустимо предполагать, что представление об исторической обреченности российской монархии – центральное в статье – сформировалось задолго до Февральской революции, а возможно, и мало менялось после 1905–1906 гг. (активно менялись другие идеологемы). По-видимому, позднейшего происхождения и внушена участью царской семьи тема цареубийства. Необходимо помнить, что семантика долженствования и роковой необходимости цареубийства мотивирована «театральным» контекстом статьи, – Мандельштам говорит об историческом театре, мистерии, «петербургской трагедии», «законах греческой трагедии» и т. д.; сценой, со своей специфической геометрией, «центростремительной тягой» и «архитектурно-историческим смыслом», является городское пространство Петербурга[811]. Читателю провинциальной газеты эти тонкости, надо думать, не были важны, но для понимания поэтической идеологии в ее пореволюционной фазе подобная эстетизация в высшей степени существенна и характерна.