Избранные труды по русской литературе и филологии

Несмотря на недостаток биографического материала вокруг «Пушкина и Скрябина», можно утверждать, что движение, уводившее поэта все дальше от первоначального религиозного индивидуализма через римско-католические мотивы к общехристианским ценностям, экуменическому синтезу («единство»), – усилилось в 1915–1916 гг. Кроме самого эссе следует назвать прежде всего стихотворение о евхаристии – «Вот дароносица, как солнце золотое…» (по неизвестной причине не было опубликовано тогда же и попало в печать только семь лет спустя в «Tristia»). Напомним, что Чаадаев в шестом письме (у Гершензона оно было вторым) посвятил особый пассаж евхаристии, которая «как бы облекает души плотью для лучшего их соединения». Очевидна и важность публикации стихотворения о распятии – «Неумолимые слова…» (Голос жизни. 1915. № 25. 17 июня), остававшегося в рукописи в течение пяти лет. Более косвенно относится к идеологическому сюжету «И поныне на Афоне…» и, казалось бы, вообще не относится рецензия на «Альманах муз»[807] (не опубликованная при жизни автора), однако здесь в характеристике творчества Ахматовой нашли отражение и интересы внутренней биографии самого Мандельштама. Он выделяет в ее стихах «религиозную простоту» и готов признать их «одним из символов величия России».

Если подойти к словам о «религиозной простоте» именно отсюда, то за ними можно увидеть и скрытый слой рефлексии. Для еврея, хотя бы и полностью принадлежащего к русской культуре, «простота» в сфере неродной религии была недостижима. В «Шуме времени» описаны детское восприятие родного «хаоса иудейского» и отчуждение от него вопреки бытовой близости. Интерпретация чаадаевских поисков, как кажется, отражает и этот опыт, и последующее переживание христианства: «истина», которая со всех сторон, как неким хаосом, окружена чуждой и странной «родиной».

Кончина матери (1916), о чем говорит стихотворение «Эта ночь непоправима…», по-видимому, на какое-то время обострила эту коллизию и могла обратить поэта к сравнению иудейского и христианского понимания смерти. Концовка стихотворения – параллелизм смерти матери и пробуждения сына – может быть поставлена в связь с тем пониманием смерти как «телеологической причины», которое дано в «Пушкине и Скрябине». В самом эссе также есть заметный след подспудной борьбы, сопровождавшей христианские построения поэта: известен черновой зачеркнутый фрагмент, в котором иудейство вместе с Римом отнесено к негативным историческим силам[808]. Важность этой попытки не подлежит сомнению, однако она не получает продолжения. Дополнить ту картину Голгофы, которая дана в «Неумолимые слова…», историософским истолкованием не удается (опять-таки следует помнить о фрагментарности дошедшего до нас текста «Пушкина и Скрябина»). Вообще, или во всяком случае до прозы 20‐х гг., о еврейском у Мандельштама приходится говорить более в связи с семантикой того или иного текста, чем в связи со сквозными темами поэтической идеологии. Другими словами, существует глубинный слой поэтического сознания и постоянная возможность соответствующих семантических обнаружений, но нет того постоянного или эволюционирующего идеологического значения, которое можно было бы им приписать[809].