Избранные труды по русской литературе и филологии

…у человека есть свойство все приводить к единству; по большей части он приходит этим путем к Богу. О. Мандельштам пришел к кумиру – его, полюбившего реальность, но не забывшего своего трепета перед вечностью, пленила идея Вечного Города <…> Однако и Рим – только этап в творчестве Мандельштама, только первый пришедший в голову символ мощи и величественности творческого духа.

Не исключено, что первая фраза намекает на тему единства в статье о Чаадаеве («Я говорю о потребности единства, определяющей строй избранных умов» и т. д.). В заключительной фразе сквозь заостренную реакцию обозревателя текущего стихотворства мы видим подтверждение того, что католическая тема была скорее одним из «блуждающих снов» («Я не слыхал рассказов Оссиана…»), принадлежащих к плану «поэзия поэзии», чем лирическим средоточием, имевшим прямое соответствие в идеологической биографии поэта.

Эссе о Пушкине и Скрябине можно рассматривать не только вообще как «философическое письмо», но и, в частности, в связи с приведенным отзывом Гумилева – как следующий этап в поисках «единства» и, что менее очевидно, в качестве продолжения акмеистических манифестов, по крайней мере мандельштамовского, – в некотором роде компенсацию за умолчание и «объективирование». Последняя возможность станет яснее, если еще раз обратиться к сравнению «Утра акмеизма» и манифеста Гумилева.

У Гумилева за уже цитированной нами фразой (пункт акмеистической программы): «Здесь индивидуализм <…> творит общественность» – анафорически следовало: «Здесь Бог становится Богом живым, потому что человек почувствовал себя достойным такого Бога». Трехмерный акмеистический мир, таким образом, истолковывался как Божий мир. В отличие от этого в «Утре акмеизма» противником «пустоты и небытия», пережитым в раннем лирическом опыте, выступала (как в первом «Камне») не религия, а культура; более того, из «Я ненавижу свет…» сюда была перенесена рискованная возможность противопоставления символов «архитектурной» культуры – символам религиозным: «Хорошая стрела готической колокольни – злая, потому что весь ее смысл – уколоть небо, попрекнуть его тем, что оно пусто»[804]. Теперь же Мандельштам разворачивает защиту христианского миропонимания и стремится обосновать неиссякаемость христианской культуры, причем резко усиливает по сравнению с Гумилевым полемику против теософии и антропософии, которые считает явлениями культурного распада. Именно в тексте эссе находим фразу, которая всплывает потом, уже после революции, в «Нашедшем подкову»: «Христианское летоисчисление в опасности, хрупкий счет годов нашей эры потерян <…>». Вообще тема угрозы, «кризиса культуры», надвигающегося конца культурно-исторического цикла сближает эссе со стихами «Тристий» и 20‐х гг.