Избранные труды по русской литературе и филологии

Патриотические настроения начала войны упростили и прояснили этот отчасти загадочный союз поэта с империей. Следует упомянуть такие опыты, стоящие в стороне от основных путей его поэзии, как «Polacy!» – в риторическом ключе пушкинских стихов на польское восстание, «В белом раю лежит богатырь…» – в духе (метрически и лексически выражаемой) «народности». В целом же стихи, связанные с событиями войны, не стали вехами идеологической биографии. Такой вехой оказалась статья «Петр Чаадаев».

Она была написана по следам чтения известного издания сочинений Чаадаева под редакцией М. О. Гершензона (1913–1914) и его же монографии (1908) об авторе «Философических писем». Это чтение[800] не только дало материал для продолжения актуализировавшейся, как видно по «Заснула чернь…», русской темы; в фигуре Чаадаева Мандельштам нашел «русское» оправдание всего круга своих мыслей, связанных с интерпретацией средневековой Европы и вылившихся в «архитектурное» понимание культуры[801] (и о самом Чаадаеве Мандельштам пишет: «Идея <…> дала этой личности строй, архитектуру»). Не менее важно, что судьба Чаадаева могла быть интерпретирована в плане коллизии индивидуализма – общественности, причем, как и в «Заснула чернь…», на месте общественности оказывался феномен российской истории и государственности в целом. Но, подобно тому, что мы уже видели в других случаях, Мандельштам стремится соблюсти баланс духовных прав целого и личности. «Чаадаев знаменует собой новое, углубленное понимание народности как высшего расцвета личности <…>» Прямое использование здесь одного из значений акмэ (расцвет, вершина) показывает, насколько актуализованы были в статье современные автору интересы и смыслы. «Он ощущал себя избранником и сосудом истинной народности, но народ уже был ему не судия!» Аналогичным образом «суверенная личность», будучи национальной, – выше «национального самосознания». Наконец, поэт открыто атакует «национализм, это нищенство духа». Таким образом, отвергается народопоклонство, как левое, так и правое.

Тем не менее культ России – утверждается. Индивидуализм Чаадаева – он «был первым русским, в самом деле, идейно, побывавшим на Западе» – возвысился в нем до «нравственной свободы», которую Мандельштам трактует как специфически русское явление и реализацию которой видит в акте духовного выбора между Россией и Западом (действительно, национально-культурная специфика налицо уже постольку, поскольку для европейца нет подобной дилеммы). Тот же императив живет в современности: «те, кто сделал этот выбор, – настоящие русские люди, куда бы они ни примкнули». Выбор самого поэта был таким, каким он описал путь Чаадаева – «идейно побывавшего на Западе и нашедшего дорогу обратно».