Избранные труды по русской литературе и филологии

Акмеизм с его апологией трех измерений, иерархии посюстороннего мира и ценности всякого явления в нем понимал социальное, с одной стороны, как самостоятельную по отношению к поэту индивидуальность адресата, с другой – как ту или иную «архитектурно» значимую в обществе совокупность людей. В первом аспекте преодолевалась декадентская гипертрофия «я»; во втором – именно в силу «архитектурности» – отводятся традиционные для русской интеллигенции идеологические и социальные приоритеты. Характерно, что в рецензии на книгу прозы С. Городецкого «Старые гнезда» Мандельштам отмечает среди достоинств «отсутствие тупого пристрастия к определенному классу или сословию». В этом смысле «беспристрастие» выразилось у Мандельштама в «Царском Селе», где любование и ирония находятся в акмеистическом равновесии. Если прибегнуть в рабочих целях к грубому сравнению, то эволюцию «слева направо» можно будет проиллюстрировать разницей между уланами или драгунами в школьных стихах – «хмельными, озверелыми» усмирителями крестьянских волнений и теми уланами, что фигурируют в «Царском Селе», «свободны, ветрены и пьяны». Разумеется, «направо» не значит «на правый фланг»; прокламированное в «Утре акмеизма» «ощущение мира как живого равновесия» исключало подобные крайности.

Однако равновесие скорее достигалось в границах того или иного текста, чем действительно управляло внутренней биографией поэта. Допустимо лишь говорить о том, из чего, из каких отношений оно могло бы сложиться. С одной стороны, со времени раннего революционаризма ослабла в силу установившегося главенства эстетической сферы необходимость жесткого самоопределения в борьбе российских социально-политических сил и отпал вовсе императив личного участия в ней (это уже не был «вопрос влюбленности и чести»). Но, с другой стороны, для Мандельштама эстетическая сфера не была самодостаточна; в этом смысле он значительно более склонен к выходам за ее пределы и более восприимчив к различным, из различных идеологических источников исходящим воздействиям, чем Гумилев и Ахматова. Есть сведения, хотя и несколько неясные, что он еще в 1912 г. поддерживал какие-то революционные связи; можно думать, что стихия русской революции, от которой поэт отдалился, продолжала оставаться для него если не своей, то и не чуждой. В то же время происходило движение к христианским и русским национально-историческим ценностям, изначально и специфически осложненное в силу его еврейского происхождения.