Начало Руси. 750–1200

Чтобы найти место русов на шкале линейного времени, составитель снова прибег к синтезу, тщательно сопоставив два главных типа источников, имевшихся в его распоряжении. С одной стороны, это были местные династические и военные предания, а с другой — та информация о Руси, которую можно было извлечь из переводных византийских нарративных и документальных источников. Насколько ему удалось установить, те и другие источники пересекались около середины четвертого столетия седьмого тысячелетия, в правление императора Михаила III, а по-нашему — в середине IX в. От этой точки он начал вести счет непрерывной череды лет и непрерывной последовательности поколений династии. Как мы видели, это сочетание всемирной хронологии с династическим преданием оказалось не свободно от некоторых недостатков в деталях, но удивительно надежно в общих чертах.

Во-вторых, летописец поместил повествование о местной истории в рамки заимствованной интерпретации. Например, местное предание гласило, что князь Олег умер согласно языческому пророчеству. Некий волхв предсказал, что Олег погибнет по вине своего коня. Поэтому Олег убрал этого коня с глаз долой. Но много лет спустя, когда конь пал, князь посетил его останки и в знак презрения к пророчеству поставил ногу на конский череп, из которого тут же выползла змея и нанесла Олегу смертельный укус. Эта история озадачивала читателя, так как летописец-христианин в других местах насмехался над язычеством и считал, что волхвы неспособны предсказывать будущее. Он мог бы вообще отбросить легенду как сочиненную «невегласами» (так летописец в других местах характеризует взгляды язычников), но вместо того он привел длинную выдержку из переводной византийской хроники Георгия Монаха, рассказывающую об Аполлонии Тианском, специалисте по апотропеическим талисманам. Выдержка объясняет, со ссылкой на непререкаемый авторитет отцов церкви, почему Бог иногда допускает, чтобы сбылось языческое пророчество. Так местная легенда при помощи византийского толкования входит в рассказ на законных основаниях, а не заменяется им. И в то же время заимствованный источник незаметно перекликается с местными реалиями.[751]

В-третьих, в переводных источниках составитель находил христианские обоснования для политики местной династии. Нечто подобное пытался делать и Иларион, но он оперировал макроисторическими абстракциями, в то время как наш летописец снова старался придать законность современной ему политической культуре и найти для нее нравственную основу. Летопись начинается с рассказа о разделении земель между сыновьями Ноя после Потопа: Сим получил восток, Хам — юг, а Иафет — север и запад. Поэтому русы принадлежали к «доле» Иафета и происходили от населявших ее народов. Это средневековый штамп. Но рассказывая о сыновьях Ноя, летописец замечает, что они якобы поклялись отцу «не преступати никому же в жребий братень».[752] В этом было оправдание и для раздела наследства, и для неприкосновенности отдельных частей отцовских владений: идеи, не имеющие ничего общего с Византией, но крайне важные для складывающейся политической культуры Руси. Как местный обычай наряжался в христианские одежды (пример тому — крестоцелование, сменившее клятву), так и привозной культуре придавались местные формы. Обычай, принявший христианский облик, сливался с христианством, обретавшим черты обычая.