Электронная книга - «Грушевый рай (СИ)». Краткое содержание книги:
– Бокал виски для храбрости, – отвечает Тоору на законное возмущение, но и правда, на этот раз хоть на ногах держится.
– Целый, залпом и снова на голодный желудок, – Сугавара даже не сомневается и ведет за собой на кухню – отпаивать чаем и продолжать сердиться.
– Ага, – безрадостно кивает Ойкава, но послушно усаживается за стол.
Молчит довольно долго, греет руки о кружку, а потом неглубоко вздыхает.
– Знаю, сейчас не самое подходящее время… – начинает он и тут же чертыхается себе под нос – подходящее вообще, наверное, невозможно выбрать. Но он больше не может молчать. – Я пришел исполнить то твое желание…
Он не краснеет, но в кружку вцепляется так, что Коуши боится, как бы она не лопнула в его руках. Только ожога и порезов ему не хватало к старым душевным травмам. Поэтому он решительно забирает у Ойкавы чай, а сам присаживается рядом, вторгаясь в личное пространство.
– Знаю, – уверенно кивает он. – Но ты обещал быть трезвым, поэтому молчи.
Тоору только глаза закатывает и, кажется, собирается возразить, но Коуши настаивает.
– Молчи, говорить буду я, – к черту эти «желания» – Ойкава должен был прийти к нему гораздо, гораздо раньше. – Потому что знаю все, что ты хотел бы и мог бы сказать.
Он прислоняется к чужому плечу, чувствуя, как Тоору застывает и действительно боится даже шелохнуться. Но и для Суги это – хоть и обдуманное, взвешенное, но отнюдь не самое простое решение.
– Давай попробуем, Ойкава, – говорит он через пару томительных минут, и Тоору тут же вскидывается.
– Попробуем что? – он хмурится, заглядывая в лицо Суги, и тот впервые видит его настолько серьезным и собранным.
– Все то, о чем ты болтаешь по пьяни, – Коуши не удерживается, вспоминая чужой бессвязный лепет, а Ойкава закономерно вызверяется.
– Если ты из-за Савамуры… Мне не нужны подачки! – рычит он и вот теперь заливается злым румянцем.
– Вот поэтому я и говорил тебе молчать, – Коуши тоже хмурится. – Вечно ляпаешь своим языком…
И вот тут Ойкава, перенервничав, срывается окончательно: разворачивает к себе лицом, резко наклоняется и целует, затыкая чужое возмущение своими губами. Ласкает быстро, коротко, но страстно – у Сугавары сердце заходится.
– Своим языком я могу не только «ляпать», – он отстраняется через десяток секунд, облизывает губы и все еще зол и раздосадован. Обижен совсем не на то, на что должен бы. – Если ты это подразумевал под своим «попробуем».
– Не так быстро, – Суга говорил совершенно не об этом! – Дайчи здесь совершенно ни при чем, но если продолжишь и дальше… пользоваться своим языком не по назначению, то сможешь применить его не раньше, чем Дайчи вернется.
Тоору хлопает глазами на гневную отповедь, не верит в то, что слышит и, вообще, подозревает, что все еще пьян и ему это мерещится. Вся его бравада мигом испаряется, и он вдруг вспоминает, где находится, зачем пришел и о чем говорит. И с кем.
– Уяснил? – все еще строго переспрашивает Коуши, а когда Тоору оголтело кивает, со вздохом начинает объяснять. – Это не жалость, не сочувствие и не нежелание обидеть. Ойкава… я говорю о том, что готов попробовать встречаться с тобой. А ты, как всегда, форсируешь и наглеешь.
Тот все еще пытается переварить, но когда Сугавара устало откидывается на спинку дивана, Тоору сам прижимается плечом и еще через несколько минут все-таки интересуется:
– Правда?
– Правда, – Коуши вздыхает, отпуская напряжение, и даже позволяет себе печально улыбнуться. – Как ты и сказал, время, может быть, и не самое подходящее, но это не значит…
Он умолкает, а Ойкава разворачивается и стискивает его в медвежьей хватке. Утыкается лбом в плечо и сорвано дышит, как будто не позволял себе глубоко вдохнуть весь этот идиотский разговор.
– Прости и… спасибо? – наконец выдает он, и теперь Сугавара улыбается открыто.
– Извинения приму, а вот благодарить навряд ли стоит.
Тоору молчаливо соглашается, а потом, когда Суга вспоминает об остывших бутербродах в микроволновке и поднимается на ноги, тянет того обратно. Спиной к чужой груди, в цепкие руки и хриплым выдохом в чужой затылок.
– Еще, – просит он, перехватывая руками и продолжая сжимать.
– Ты слишком жадный, – фыркает Коуши, но остается.
Еще на несколько минут и еще раз проверяя свои ощущения. Пока ничего необычного – с Дайчи он тоже обнимался. Но Суга не соврал Ойкаве ни в слове и действительно готов увидеть в том больше, чем друга. Ему страшно представлять, что будет, если не получится, но это – те самые риски, на которые они оба идут с открытыми глазами. В конце концов, Ойкава – да не справится? Вот уж кого Суга никогда не списывал со счетов. Того даже физическая травма не смогла заставить бросить волейбол, а психологическая – не заставит потерять хоть часть своего природного обаяния. Коуши уверен в этом на все сто.
А еще знает, о чем напишет Дайчи в следующем письме. Вспоминая их тот давний разговор, он теперь может описать Савамуре ту улыбку, которой улыбается Ойкава после того, как наконец признался в своих чувствах.
***
Суга все еще пишет, а Дайчи добирается до этих сообщений только в середине весны. В военном госпитале чужого государства и после того, как судьба окончательно перестала быть к нему благосклонной и превратилась в жестокую суку. За одним спецзаданием следует второе, третье и еще десяток – без передыха – как будто у Савамуры на лице написано, что ему терять нечего, и его можно смело записывать в отряд смертников. Ничего подобного даже и рядом не стояло! Но ему грех жаловаться – все ненужные мысли уносит первым же дуновением жаркого бриза, наполненного песком и солью. Первое и последнее – дальше у Дайчи только камни, выгоревшая на солнце трава и все тот же вездесущий песок. Хоть капля влаги в воздухе становится несбыточным желанием всего отряда, а о наступающей зиме, с ее холодом и снегом, благоразумно не вспоминают – не стоит себя понапрасну обнадеживать. Не стоит даже думать о чем-то отвлеченном – перед глазами должна быть только цель, а в долгосрочной перспективе – желание выжить. Вот и все, что теперь должно заботить Дайчи и еще несколько десятков таких же «сорвиголов», как и он.
А еще он должен переживать о том, что с ним нет связи. Мать наверняка переволнуется, Суга будет делать вид, что все в порядке, а Ойкава только раздраженно фыркнет, проклиная его последними словами за побег. Но Савамура уверен, что в конце концов они его поймут. Его и это его желание хоть как-то выжить с тяжелыми душевными травмами. Когда в тебя стреляют, жить хочется еще больше. И еще больше, когда они попадают в окружение, теряют сослуживцев или сдаются в плен…
У Дайчи нет ни сил, ни желания молиться, когда у него нож под горлом – он готов зубами выгрызать себе свободу и право на еще один шанс. И шанс ему этот предоставляют – начало весны он проводит в тесной подвальной камере в плену у местной оппозиции. Притворяющийся несмышленым «туристом-авантюристом», продолжающий молчать под любыми пытками и не перестающий радоваться жизни. Пусть его все еще считают вражеским наемником, пусть избивают и морят голодом, пусть вырезают на нем символы войны и ломают ноги – он все еще жив, и это самое главное. Грешным делом – лучше уж так, чем жить, пожираемым заживо собственным сердцем…
В редкие минуты возвращающегося сознания он даже успевает порадоваться без счастья и хмыкнуть без веселья – лучше так, чем быть один на один с предметом страсти и знать, что тебе никогда не ответят взаимностью. Там же еще и Ойкава будет – глумящийся, липнущий и сетующий на то, что Дайчи – кругом неудачник. Савамура, конечно же, утрирует и нечасто был такого плохого мнения о Тоору, но прекрасно знает, на что тот горазд. Лучше так, чем попусту себя жалеть, на пару с Дурокавой.
А однажды он просыпается в движущемся грузовике. Со вспышками боли перед глазами и лицом командира – вот чего он желал и чего добился – он все еще не собирается сдаваться. Следующее пробуждение уже в госпитале – в мирном городке, с гудящей головой и разбредающимися от наркоза мыслями. Доктора говорят, что сделали все возможное для его ног, но Дайчи снова не обнадеживается: вывих на правой заживет достаточно быстро, а вот от серьезного перелома с осложнениями на левой он не так-то легко оправится. Скорее всего из больницы его сразу же вышлют домой. Савамура вздыхает про себя и сосредотачивается – пора подумать о том, что делать дальше. Пора снова себя спросить: а теперь-то он сможет выдержать? После месяца на голодном пайке, в крови, грязи и боли – кажется, он сможет и не такое. Побывав в неметафорическом Аду – муки душевные больше не так страшны. Даже если он и рад остаться здесь – в песке и камне с автоматом в руках, но его судьба снова выпускает из сарая самую большую свинью, и Дайчи смиряется.