Избранные труды по русской литературе и филологии

Но самое интересное то, что и «я» здесь едва ли не каламбурно, будучи одновременно «своим» и «чужим». Действительно, по мере развертывания текста, особенно во второй его половине, увеличивается возможность считать субъекта речи «римлянином». Слово «сей» в 8-м стихе еще читается как локальный стилистический ход, но следующая строка идет гораздо дальше в том же направлении – она представляет собой яркую реминисценцию перифрастического стиля XVIII – начала XIX в. (допушкинского и еще пушкинского), тем самым – искусства, постоянно воспроизводившего сюжеты, жанры, антураж Античности. В ключе этой архаизации строка может читаться как «воспроизведение воспроизведения». Другими словами, она может быть понята не только как перифраз со значением «вдали от столицы», но и как указание на «древность» и местонахождение я-персонажа по отношению именно к Риму (ср. излюбленную тему Мандельштама «Овидий в ссылке»[786]). Соответственно может быть осмыслен предшествующий и тем более последующий текст, так что за авторским «я» останется лишь первая строфа. В стихотворении, следовательно, надо допустить присутствие двойного или двоящегося «я» – результат наложения методов лирического и «нелирического» письма.

Знаменитое «Бессонница. Гомер…» подтверждает, с одной стороны, действующую еще с «батюшковского» шестистишия 1912 г. установку на книгу и филологию, а с другой – отсутствие у Мандельштама (в этой его фазе) любовной лирики. Эрос дан как всеобщее природно-культурное начало: «И море и Гомер – все движется любовью», т. е. опять-таки «природа – тот же Гомер» (другой знак отождествления – витийство моря). Между тем в 10‐м стихе появляется призрак рефлексии: ее несет с собой вопрос «Кого же слушать мне?» – на фоне чисто риторических вопросов второй строфы, – а затем и ответ («И вот Гомер молчит» и т. д.). Однако очертания коллизии лишь намечены – финал не проясняет и не стирает их (возможная мотивировка – засыпание после бессонницы в начале).

В сущности, это близко к столь непохожему «Аббату» с его единственной репликой, приоткрывающей ситуацию «я». В обоих случаях в глубине коллизии – возможность или невозможность приобщения к универсальным внеличным силам и ценностям; в этой связи существенно, что принцип единства духовного и природного реализуется и в «Аббате» (особенно настойчиво в рукописной и первопечатной редакциях). В иерархическом плане античный Эрос и римско-католическое «каноническое счастье» у Мандельштама сближаются (следует и здесь оговорить, что речь идет о чисто художественной, а не религиозно-философской, исторической или мистической картине мира).