Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
- Автор: Юхананов Борис Юрьевич
- Год: 2015
- Язык: русский
- Год: Бертельсманн Медиа Москау
- ISBN: 978-5-88353-661-7
- Жанр: Современная русская и зарубежная проза
Электронная книга - «Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше». Краткое содержание книги:
Поднимает, сворачивает вот такой вот кусище асфальта.
Солнце печет спины.
Катаем ручной каток.
Пишу по инерции. Инерция бесплодна на подробности. Рядом катают асфальт на плацу. Заглох их каток.
Прапор:
— Чего?.. Надо откатить его быстрей. Ну-ка! Все. Эй! — нам — Что стоите, бля, помогите им. Все разом напряглись! Руль, ебано в рот, выверните!
— Товарищ майор, вы мне вначале дайте увольнительную, а потом я буду смеяться, когда вы будете шутить. Задарма я смеяться над вашими шуточками не буду.
«Гори, гори, моя звезда!»
Звезда упала.
Как?
Вот так упала.
Наискосок.
Задела дерево
И ослепила крышу.
Легко летела —
Вон как тот листок,
Наверно, обожженный вспышкой.
Еще мерцает падшая звезда,
Но, пожелтев,
Как этот лист осенний,
Она погаснет,
Вдруг и навсегда
Снабдив меня неутолимым жженьем.
Сверкает в небе много падших звезд,
Но мне темно
От той, что перестала.
Звезда упала,
Так уж повелось —
Звезда моя заветная
Упала.
«Гори, гори, моя звезда…»
Звезда упала.
Как?
Да так.
Упала,
Как все они,
Сверкнув, наискосок.
Задела дерево
И ослепила крышу.
Легко летела —
Вон как тот листок,
Случайно обожженный вспышкой.
Еще мерцает падшая звезда,
Но, пожелтев,
Как этот лист осенний,
Она погаснет вдруг
И навсегда
Казнит меня
Неумолимым жженьем.
Сверкает в небе вечном
Уйма звезд,
Но почему одна
Вдруг перестала?
Звезда упала,
Так уж повелось —
Моя звезда
Заветная
Упала.
Конец сентября восемьдесят первого года.
Я этого паучка еще днем приметил. Не убил… Резали фанеру. Шлямбуром долбили стену. Сволочной бетон. Кусали гвозди. Приколачивали гладкие листы к стенам. А перед тем гладили их наждачкой. А перед тем белили. Все это неважно.
Среди опилок бегает! Углоногий. Тогда подумал о том, что паук — это любовь. И не убил. А сейчас…
Пустая гулкая дежурка… Мел щеткой затерт в доски пола. Пороша. И пусто, и пусто, и черные окна…
Но вдруг паучок. Тот самый паучишка изумленный, косоножка. Напуганный простором обновленным, оснеженным. Неуверенно этак щуплет по полу. А то бежит, коленки вскидывая. Выбелили паучка. Тельце — пушинка и восемь ног. Громадных, подрагивающих. Бездомный. Страшный. Как бы погорельцем свихнувшимся старую нить ищет. Новую не тянуть уж. Надругались. Седой паук. Сумасшедший. Он на середку пола выбег, на площадь. Снегом осыпан. И замер. Меня тельцем всем почуял. И холодно мне. В бушлат кутаюсь. А ему-то, тщедушному!.. Палец перед ним вырос. Вдруг взойдет на ладонь. Иди погрейся. В сторону паучок, к стене засеменил. В щель скатился. Утек по щели.
Один паук на всю дежурку. Ни мухи, ни таракана. Один измазанный паук, поруганный побелкой. Паук — бестелое, безмозглое, вроде бы, насекомое. Чудище членистоногое. Хищное восьмиглазое, шестиногое. А жалко! И сердцу горячей.
Не один я. А вдвоем мы. Живые. Друг друга чуем.
ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,
в которой Никита в новом стиле пишет портреты сослуживцев, сочиняет сонет, делает большой перерыв в записях, признается, что теряет к ним интерес, уходит в последнюю самоволку и…
— Не-е. Паук, если посмотреть его в микроскоп, в обморок упадешь — страшные они.
— Ни фига не страшные! Есть очень красивые.
— Слухай, а восьмичленные есть?
Две истории.
Это был опустившийся человек, худючий, черный. Голова втянута, словно он все время ожидает удара. Говорят, в десятом отделе мимо него не проходили. В своем рассказе он представил себя как жертву обстоятельств.
— Я щас шел мимо второй автороты, а мне вслед кричат: «Ты еще не повесился, стукач?»
Короче, в санчасть он попал случайно… А это он уже говорит, меня, говорит, ставят каптером: «Только не я Ксюшу заложил. И стал я каптером, и начали меня ебать. Там где-то грязно, меня ебут. А мне кого? Шушко мне говорит: „Едь в десятый отдел“. Я приезжаю в десятый отдел, а Денисов там». А Денисова-то он заложил: «Я никого не заложил, но меня там каждый день били. И тут мне все надоело. Я взял себе ножик и вскрыл вены. Хотел я умереть, но не смог. И вот я на гауптвахте».
— Я ему сказал после всего этого: «А теперь слушай, ты, несчастный, это тебе скажу я. Ты, Лелюкин, — гад ползучий. Я и мне подобные люди тебя и таких гадов, как ты, давили, давим и давить будем. Хуйня, Лелюкин! Лет через семь выйдешь оттуда другим человеком».