Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

В свете вышесказанного не вызывает удивления, почему во время следствия вопросам о введении в Российской империи республиканского правления отводилось центральное место[1183]. Николай Павлович на самом раннем этапе процесса указывал на связь между республиканизмом и цареубийством, о чем он, в частности, писал Константину Павловичу в ночь с 14 на 15 декабря. Республиканизм как бы автоматически, из‐за тождества со стремлением ликвидировать монарха, становился тяжелейшим государственным преступлением. Вопрос о цареубийстве, как отмечает Эдельман, безусловно, преувеличивался на следствии. Мы уже писали, что в действительности хотя бы относительно реалистические планы устранения императорской фамилии редко появлялись во время обсуждений планов государственного переустройства России в тайных обществах. Впрочем, этот аргумент, сам по себе существенный, для нашего исследования имеет второстепенное значение. Важно, что по итогам следствия репутация республиканизма в русском политическом дискурсе заметно испортилась. Республиканские идеи свелись к революции, насилию и убийству монарха и по этой причине были на время обречены на забвение по крайней мере в публичном пространстве политических дискуссий.

События в Европе начала 1830‐х гг. — революции во Франции и других странах, польское восстание — лишь способствовали упрочнению негативной репутации республиканизма в официальной политической речи. Впрочем, можно заметить, что основным термином, который использовался для описания сторонников революционных изменений в обществе, служил не столько «республиканизм», сколько «либерализм». Этот тезис находит свое подтверждение в материалах ежегодных отчетов, которые III Отделение подавало императору с начала его царствования. Характерный пример находим в отчете за 1830 г.[1184] Его авторы описывали спектр реакций русской публики на «революции» в Париже и Варшаве. Понятие «либерализм» многократно упоминалось в отчете, и исключительно с негативными коннотациями.

Согласно составителям отчета, конец правления Карла X русские «либералы» и «конституционалисты» восприняли с откровенным «восторгом». Они стремились к дальнейшему распространению «революции» и протестовали против «угнетения» и нарушения законов. Всех рассуждавших уже о польском восстании авторы документа разделили на три «партии»: «патриотов», требовавших «уничтожения конституции» и нового раздела польских земель на «русские провинции»; «умеренных», стремящихся «избежать войны» с восставшими из общих соображений о настоящем политическом кризисе; и «либералов». Последнюю группу отчет характеризовал как «людей, пропитанных политическими принципами на французский манер», что в данном случае означало «любовь к конституции», готовность к «революции», убежденность в возможности конституционного правления в России, приверженность идее «закона» и «личной неприкосновенности», т. е. индивидуальной свободы. Главная задача «либеральных» «партий» состояла в том, чтобы воспрепятствовать «распространению монархических идей» и утвердить в обществе собственную идеологию[1185]. В отчете III Отделения за 1830 г. мы видим определенную, чисто языковую новацию. «Либералы» оказывались в одно и то же время «революционерами» и «конституционалистами». Подобное смешение, вероятно, было продиктовано сиюминутными политическими обстоятельствами, так как воцарение Орлеанской ветви Бурбонов проходило под лозунгами борьбы за свободу и соблюдение Хартии. Однако существенно, что конституционная монархия, закон и личная свобода настойчиво соединялись в анализируемом нами документе с революционным насилием.