Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

Эпиграф позволяет иначе интерпретировать «республиканский» лексический пласт «Апологии» как отсылку к вполне определенной традиции, рефлексивному «патриотизму старых наций», о которых с уважением писал Чаадаев. Республиканское звучание рассуждений Чаадаева о патриотизме благодаря эпиграфу слышно вполне отчетливо, хотя они и не становятся доминирующей темой. Именно так Чаадаев, оставаясь в рамках промонархического дискурса (т. е. разделяя его провиденциальный пафос), тем не менее сумел от него дистанцироваться. Мы не хотим сказать, что Чаадаев с помощью эпиграфа радикально изменил смысл своего текста. Речь идет о другом: в поздней редакции автор «Апологии» дал ключ к одной из возможных интерпретаций своего сочинения. Его патриотизм выглядит совершенно верноподданническим, однако апелляция к Кольриджу высвечивала обратную сторону любви христианина к отечеству и монарху. Чаадаев защищал свое право на критическое свободное высказывание — через сознательное включение отдельных элементов республиканской политической речи в монархический дискурс. Если в Англии свобода гарантирована законами и республиканскими институтами, то в России ее должен обеспечить прежде всего сам монарх — потомок Петра Великого.

Наконец, о важности республиканской идиомы в николаевский период свидетельствует один красноречивый пример, заимствованный нами из работ Д. Ребеккини[1174]. Исследуя программу обучения великого князя Александра Николаевича в конце 1820‐х и 1830‐е гг., итальянский историк обратил внимание на примечательный эпизод. В декабре 1829 г. учитель наследника, известный литератор П. А. Плетнев, читал с ним исторический рассказ «Снитгер. Гамбургский анекдот», опубликованный в 1803 г. в карамзинском «Вестнике Европы». В тексте речь шла о действиях гамбургского гражданина Георга Снитгера в конце XVII в., защищавшего республиканские свободы от претензий монархов, чьи государства окружали в то время Гамбург. Александр Николаевич, по наблюдениям Плетнева, проникся к Снитгеру сочувствием, однако в дальнейшем разговоре он решительно отверг возможность республиканского правления в Российской империи (пользуясь расхожей в придворной среде мыслью об огромных размерах государства[1175] и особенностях его истории): «мне сделано было замечание, что не все государства по своему объему и народному духу способны к одинаковому образу правления». Так республиканские идеи использовались при Николае I в обучении наследника престола, однако это вовсе не приводило к реанимации республиканских институтов — политический язык и политическая практика окончательно разошлись между собой. О том, почему это произошло, мы расскажем в заключительной части нашей главы.