Res Publica. Русский республиканизм от Средневековья до конца XX века [коллективная монография]

В «Апологии» Чаадаев неоднократно обращался к теме патриотизма. Прежде всего он противопоставил любви к отечеству любовь к истине:

«Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное — это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные наслаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез родину, а чрез истину ведет путь на небо»[1159].

Именно с истиной, порой и нелицеприятной, связана его собственная концепция патриотизма:

«Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, не совсем похоже на то, чьи крики нарушили мое спокойное существование… Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь у нас многие дельные умы»[1160].

Перед Чаадаевым стояла сложная и нетривиальная задача. С одной стороны, ему было необходимо дистанцироваться от официальных интерпретаторов уваровской триады, отличить собственный патриотизм от представлений о любви к отечеству публицистов «Северной пчелы» и «Литературных прибавлений к Русскому инвалиду». С другой — его воззрения следовало преподнести таким образом, чтобы они вписывались в монархический дискурс, а сомнений в его лояльности не возникало бы. С третьей стороны, согласие с действиями правительства в его адрес надлежало чуть оттенить, дабы не выглядеть откровенно смешным.

Чаадаев придумал два хода. Во-первых, генеалогию собственного критического патриотизма он возвел к Петру Великому, своеобразной инкарнации болингброковского «короля-патриота» и одновременно ключевой фигуре императорского сценария власти. Во-вторых, он отказался от языка монархического патриотизма, свойственного официальным публицистам, в той его части, которая касалась не провиденциального происхождения власти, а ее патерналистского обоснования, при котором император назывался отцом, подданные — детьми, а на сферу политического переносились представления о семейных связях и обязанностях. Вместо этого Чаадаев использовал отдельные элементы республиканского языка гражданских добродетелей. Так, по его мнению, дело «честного гражданина» («un bon citoyen») состоит в нелицеприятном высказывании истины вопреки национальным предрассудкам. Более того, в чаадаевской интерпретации реформы Петра выглядели своеобразной революцией, поскольку Петр буквально «освободил» Россию от «пережитков прошлого» («Il nous délivra donc de tous ces antécédents»[1161]) и водворил ее на «правильный», западный путь. Отсюда следовал вывод: «любовь к отечеству», гражданское служение, сообразное с заветами Петра, состоит в ясном взгляде на состояние России, в попытке эксплицировать негативные стороны ее бытия, не отказываясь, впрочем, от поиска позитивного сценария исторического развития страны.