Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)

В ту ночь, когда рука Кацуки обвила его талию, а нос уткнулся в затылок, Шото задумывается, рассказать ли ему о своих чувствах снова.

Он помнит, что случилось в прошлый раз. Помнит, как просыпался от холода, целыми днями ненавидел себя и жалел, что вообще открыл рот. Он, в конце концов, помнит, как завязал эти отношения, и они, безусловно, — самое лучшее на фоне всего, что было в его жизни раньше.

Он помнит, как Кацуки задабривал его. Бесконечные извинения в течение нескольких дней, пока слова не начали терять смысл. Преподнесения подарков и предложения помощи, даже когда он в ней не нуждался. Он позволил выбирать, когда раскрыться, и не жаловался, когда Шото рассказал тем, кого тот нехотя называл «паразитами», что Кацуки и правда урчит, если достаточно долго играть с его волосами.

Что ж, Кацуки не особо жаловался. Только яркий румянец и рассеянное ворчание.

Вздохнув, Шото берет себя в руки.

— Если я спрошу тебя кое о чем, ты снова уйдешь? — шепчет он. Кацуки напрягается, крепче сжав его бедра и растопырив пальцы на животе. Шото чувствует, как каждый палец, сгибаясь по одному, надавливает на мышцы сильнее, и те слегка подергиваются в ответ.

— Ты только что спросил меня кое о чем, тупица. Я все еще здесь, — отвечает Кацуки, выдохнув ему в шею.

— Кацуки.

Бакуго медлит, и он чувствует, как его челюсть расслабляется.

— Никуда не денусь, Принцесса.

Шото вздыхает, обдумывая, как выразить свои мысли. Может, еще слишком рано. Вероятно, так оно и есть, даже с учетом того, насколько они близки.

Кацуки фыркает:

— Черт возьми, да скажи уже.

— Не будь таким пренебрежительным, Кацуки. Это серьезный вопрос. Он важен для меня, — произносит он, хмурясь в темноту.

Кацуки крепче прижимает его к себе.

— Я ничего не услышу, если ты ничего не скажешь.

— Не называй меня жалким, я…

— Шото. Я не буду. Клянусь, не буду.

Шото делает глубокий вдох, затем…

— Хочешь познакомиться с моей мамой? — он выкладывает все и сразу.

На полсекунды рука вокруг него прекращает движение, а потом расслабляется в более удобном положении. Губы прижимаются к его уху: Кацуки чуть сдвигается, чтобы дотянуться до него.

— И это все?

— Это не «все», — бормочет он, закрывая глаза.

Он знает, что Кацуки чувствует, как колотится его сердце; знает, для любого другого человека это может быть не самым серьезным вопросом. Но для него — с его отношениями с матерью, с тем, как она живет в четырех стенах больницы — это очень важно. Он не просто спрашивает, хочет ли Кацуки встретиться с ней. Он спрашивает, хочет ли он стать частью той крошечной жизни, которая у нее сейчас. В четырех стенах мало что происходит. Если Кацуки придет один раз, она захочет видеть его почаще. Она попросит его остаться еще на несколько минут, чтобы полюбоваться снегом, даже если этот снег будет падать с кончиков ее собственных пальцев, а не с неба.

Кацуки не отвечает, и Шото начинает обдумывать, стоит ли забрать предложение назад. На столь раннем этапе отношений это могло быть для них слишком. Кацуки может быть неловко идти в больницу, чтобы встретиться с кем-то в первый раз.

Возможно, он все еще чувствует себя с ним неловко. Откуда Шото знать, если он только и может, что отличить напускной гнев от настоящего? Может ли он доверять его обещаниям? Стесняется ли Бакуго связи с ним до сих пор?

Он скорее чувствует, чем слышит вдох, и снова напрягается.

— Завтра с меня снимают домашний арест, — отвечает Бакуго.

Ничего определенного. Совершенно не связанное с вопросом упоминание.

Это все, чего он мог пожелать.

Сердце начинает колотиться по другой причине, и он убирает с себя руку Кацуки, чтобы повернуться на футоне и потянуться к нему. Прижимая ладонь к щеке, Шото целует его, нежно, несколько раз, легче, чем касание перышка.

Этого достаточно. Он не уверен в себе, он напуган, и он знает, что уязвим. Но Кацуки такой же. Если бы захотел, Шото несколькими фразами разбил его на части.

Он должен доверять ему. Он не может оставаться в страхе, что что-то пойдет не так. Если они преодолеют его, смогут справиться и со всем остальным. Даже со вспыльчивым нравом Кацуки или собственным иногда шатким самообладанием Шото. Они прорвутся.

Он устраивается поудобнее, лицо лежит на подушке в нескольких сантиметрах от лица Кацуки.

— Я люблю тебя, — повторяет он, наверное, в пятый раз за день.

На этот раз Кацуки не кивает, не закатывает глаза и не говорит нерешительно: «тебя тоже». Он улыбается, глаза на секунду закрываются и снова открываются, чтобы встретиться с его, даже в темноте.

— Я тоже люблю тебя, Принцесса.

Шото позволяет себе посмеяться над этим прозвищем, и Кацуки улыбается в ответ. Он закрывает глаза, все еще прижимая ладонь к его щеке.

Грелка в шкафу так и лежит, пылится.