Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)

Хотя вряд ли это имеет значение, раз все равно не удается удержать внимание — он не может перестать следить за Каминари. Смотрит, как Киришима шлепает его по руке, чтобы убрать от лица, затем надувается и жалуется: из-за мельтешащих перед глазами пальцев не видит экран телевизора. Каминари в ответ хлопает его ладонью по лицу, и с лающим смехом его сталкивают с дивана. Он снова запрыгивает назад и начинает новую тираду о том, как после падения болит задница.

Шото чувствует, как руки обнимают его за талию, и улыбается. Кацуки наклоняется к нему и прижимается губами к впадинке под линией челюсти.

— Уже закончил пялиться на идиотов? — шепчет на ухо. Пока говорит, губы касаются мочки уха, и Шото вздрагивает от легкого прикосновения. Затем ощущает ухмылку Кацуки на своей коже.

— Это интересно.

— Как выставка в гребаном зоопарке, — отвечает Кацуки. Шото толкает его плечом и демонстративно игнорирует. Он точно знает, чего тот хочет, но нет.

Кацуки мычит, наклоняясь ближе и покусывая его челюсть. Он не кусается по-настоящему с тех пор, как на прошлой неделе Шото перестал подпускать к себе, когда понял, что его отправили навестить мать с фиолетовым синяком на затылке. Но и легкие царапанья зубов, которые смягчаются высунутым языком и касанием губ, заставляют сердце колотиться о грудную клетку.

Кацуки, подметив это, прихватывает пульсирующую венку, и Шото издает легкий задыхающийся звук, глаза закрываются.

— Каччан, пожалуйста, не пытайся раздеть его за столом. — Мидория проходит мимо них и открывает кран над раковиной, чтобы вымыть тарелку.

Шото понимает, что тянущее ощущение, которое он игнорировал, — это Кацуки, скользящий пальцами по тазовым косточкам под рубашкой.

— Пошел ты, Деку, я сделаю все, что захочу.

— Нет, не сделаешь, — возражает Шото. — Будет, как скажу я. И ты не станешь вытворять это на людях.

Мидория корчит ему гримасу через плечо, потом бросает взгляд на книгу на столе и широко раскрывает глаза.

— О! Ты уже прочел ее?

Кацуки усмехается, отстраняясь.

— Принцессе нужно переварить предыдущую, — зубоскалит он, тыча пальцем пониже плеча. Попадание прямо по нервным окончаниям, и Шото зыркает на Бакуго, потирая эту точку.

— Если уж даешь книгу с закрученным сюжетом, то мне нужно обдумать и осмыслить ее, — говорит он, указывая на книгу на столе. — Конечно, с этой будет то же самое, тебе ведь нравится наблюдать за моими мучениями.

— Заткнись, ты любишь закрученные.

— Нет, их любишь ты. А я читаю, потому что ты говоришь, какие они классные.

— Можешь критиковать, если они тебе не нравится, идиот.

— Тогда ты будешь щемить меня, — замечает Шото. Мидория прикрывается чашкой с водой, чтобы кое-как скрыть ухмылку.

Шото не совсем понимает отношения Кацуки с Мидорией. Они так часто ссорятся — на словах, на кулаках, а то и всем разом. Они говорят и делают друг другу ужасные вещи, которые никогда бы не сказали никому другому. И всегда приходят в норму, ведут себя, словно ничего и не было. Словно это просто игра.

Никаких извинений за то, что было сказано Мидории на прошлой неделе в промежутках между жестокими оскорблениями, которые Бакуго вонзал в каждую неуверенность и комплекс Шото. И все же они здесь, а Мидория улыбается его выходкам.

Зато были извинения от Мидории. Бесконечные извинения, чрезмерно эмоциональные разговоры, в которых он просил прощения у Шото за то, что рассказал Урараке о его чувствах, за то, что раскрыл подробности личной жизни перед всем классом.

Шото простил его после должного количества поползновений и пресмыкательств. Он был не из тех, кто отказывался от самого близкого друга без попытки исправить ситуацию.

Кацуки свирепо смотрит на Шото.

— Я не щемлю тебя, засранец.

Шото не простил Кацуки. Не полностью, не после того, что случилось. Пройдет еще какое-то время, прежде чем он снова сможет чувствовать себя уверенно в этих отношениях.

Шото приподнимает бровь.

— Прошлой ночью ты так сильно смеялся над тем, как я запутался, что буквально вышвырнул меня из постели.

— Ладно, — говорит Мидория, наблюдая, как искажается лицо Кацуки. Шото, конечно, прав. Его вышвырнули из постели. Его также втянули обратно, и рот Кацуки нашел все самые лучшие места для извинения. — Я возвращаюсь в кровать. Развлекайтесь.

Кацуки ухмыляется, придвигаясь и обнимая его за плечи. Большой палец круговыми движениями скользит по руке, задевая достаточно легко, чтобы удалось только сдвинуть ткань его рубашки.

— Всегда так делаем, — говорит он Мидории.

В ответ — стон уже на полпути к двери.

— Надо было просто позволить вам обоим страдать в одиночестве.

Шото наклоняет голову набок и поворачивает лицо к груди Кацуки. Тот подступает ближе и, склонившись, кладет подбородок на макушку. Он мог и поцеловать в нее, но если так, то вышло слишком легко, чтобы Шото ощутил. Он закрывает глаза.

— Ты там в порядке? — шепчет Кацуки через мгновение. Шото медленно дышит. Кивает, скользя лицом по его рубашке. Чувствует, как бьется его сердце — ровно и уверенно. — Шото?